Подойдя к киоску с кадкой льда на прилавке, Арсо залпом выпил стакан лимонного сока с водой. Потом минуту стоял в задумчивости на углу улицы перед нишей со статуей святого. Лампадка тускло освещала темно-зеленое каменное лицо; но оно показалось Арсо более одухотворенным и живым, чем лица всех тех офицеров, с которыми только что расстался.
Арсо ускорил шаги. Шум и гам рвались из распахнутых дверей и окон отеля «Вашингтон». Он уходил от крикливого и резкого, уже порядком надоевшего ему гомона английской речи, от раздражающего гудения «джипов», беспрерывно подкатывавших к отелю после «экскурсий» по дворцам и замкам, и с удовольствием погрузился на узкой и темной Санта Лючиа в сдержанно-шумную, певучую жизнь неаполитанской набережной.
Он любил бродить тут, смешавшись с толпой итальянских рыбаков, жизнерадостных, несмотря на все бедствия войны. Среди них скорее забывались неприятности. Жизнь бурлила здесь, как стремительная река в тесных берегах. Только когда проходил по улице военный патруль, она затихала, прорываясь лишь робким звуком тамбурина, скорбью, изливаемой волыночником перед изображением Мадонны, или тихой страстной песенкой под приглушенное щелканье кастаньет. Патруль исчезал, — и опять лавочники с азартом зазывали прохожих, хотя на прилавках у них не было ничего, кроме кораллов, брошек из лавы и черепаховых гребней; а полунагие мальчишки, вынырнув из темноты, настойчиво предлагали омаров и устриц.
У парапета набережной Арсо остановился.
Волны с колеблющимися лепестками света от фонаря, с шипением бились о каменные глыбы. Даль сливалась с черными силуэтами кораблей и с темно-синим небом, на котором необычайно ярко сверкали южные звезды. А где-то наверху, оправа, на крутизне, белели домики, точно выстиранное белье, развешанное на веревке…
Нахлынули воспоминания о труженице-матери, об отце, погибшем в первую мировую войну, о жене и двух маленьких дочках, младшая из которых, Зоя, названная в честь русской Зои Космодемьянской, совсем еще крошка. Как-то живется сейчас детям с бабкой и больной туберкулезом матерью в глухой черногорской деревушке Пипери? Мысль о семье больно сжала сердце Арсо.
Вдруг у одного из домов на набережной кто-то отвратительно замяукал, кто-то начал свистеть и взвизгивать. Янки закатывали «серенаду» под окном, в котором мелькнул женский силуэт.
Арсо свернул в ближайший переулок. Но не успел сделать и сотни шагов, как услышал плач женщины, тяжелые шаги.
«Опять!» — с возмущением подумал он.
Женщина упиралась, хватаясь за стены домов, за водосточные трубы. Ее плач, с хрипами и стенаниями, надрывал сердце.
Арсо решительно встал на пути трех американских моряков.
— Куда вы ее ведете? — спросил он строго, с трудом подобрав английские слова.
Вместо ответа матрос уперся дулом автомата ему в бок и принудил его сойти с тротуара, почти отбросил.
С трудом удержавшись на ногах, Арсо при свете из окна увидел перекошенное лицо американца и рядом большие, блестящие от слез, умоляющие глаза итальянки.
— Отпустите вы, негодяи! — гневно вскричал он.
Ободренные повелительным тоном его голоса несколько неаполитанцев, шедших поодаль за моряками, сразу набросились на них и вырвали девушку.
Янки, сначала растерявшиеся от неожиданности, опомнились. Изрыгая проклятия, принялись было избивать «негостеприимных лаццарони». Но толпа вокруг угрожающе росла, и они поспешно юркнули в какой-то винный погребок, из которого доносилась музыка их дикого танца «буги-вуги» и откуда к утру военный грузовик увозил мертвецки пьяных.
— Хуже немцев, — заговорили между собой неаполитанцы, яростно жестикулируя.
— Новое нашествие!
— У меня они взломали кладовую.
— А мне за товар всучили фальшивые доллары.
— В пансионе вдовы Караччо поломали всю мебель.
— Разграбили королевский дворец…
— Когда же они отсюда уберутся?
Арсо чутьем понимал смысл этих речей, и щеки его горели от возмущения. Ничего себе — союзнички! Вчера он был свидетелем, как янки избили за что-то старого рыбака, как они ради потехи заставляли десятилетнего мальчика нырять на дно залива за мелкой монетой. В штаб-квартире Вильсона Арсо рассказал о непозволительных поступках нижних чинов, порочащих честь и достоинство военно-морского флота США. Офицеры, не дослушав его, лишь рассмеялись:
— Это ж просто невинные шалости, сэр!