Но такой вывод не успокаивал. Анализируя отношение к нему Тито и Ранковича, Арсо невольно склонялся к мысли, что они, пожалуй, не всегда с ним искренни. Почему-то сторонятся его, часто не соглашаются с той линией, какую он проводит в вопросах военной политики… «Быть может, — рассуждал Арсо, — у них есть какая-то своя особая партийно-политическая линия, которую они утаивают от меня, как от бывшего кадрового офицера королевской армии. Недаром ведь, сдерживая проведение решительных операций против немцев и местных квислинговцев, Тито всегда говорил: «Арсо, подожди. Ты не все понимаешь». Да, действительно трудно понять эту странную тактику: подсчитывать только наступления немцев, даже писать историю их семи наступлений, а самим выступать лишь в качестве героев более или менее успешных бегств! На эти упреки Тито отвечал: «У меня свои планы. Нужно пока выдержать, нужно экономить силы к решающему моменту». Экономить силы! — Арсо скорбно усмехнулся. — Об этом надо было думать у Сутески… Но вот и решающий уже наступил момент: немцы ведут седьмое наступление, хотят уничтожить НОВЮ до прихода Красной Армии… А мы — руководство — торчим то на Висе, то теперь тут, в Италии; толчем воду в ступе… Но почему же все-таки Тито избегает меня и скрывает свои планы, не пускает на конференцию с Черчиллем? Когда кончится это недоверие? Не доверяет… Неужели все из-за того, что я — старый военспец?!»
Эта мысль мучила Арсо: «Уже почти три года я активно воюю с врагами родины, третий год член партии… Зачем же тогда было принимать меня в партию?..»
Арсо почувствовал себя очень одиноким.
Долго еще в эту ночь его высокая фигура бесприютно маячила на темных, узких улицах старого Неаполя.
11
На вилле королевы Виктории, в небольшом зале с коринфскими колоннами и живописными амазонками на плафоне, продолжалось очередное «пленарное заседание Неаполитанской конференции», как Маклин назвал эти тайные совещания единомышленников.
Разговор шел о настоящем и будущем положении Югославии. Тито уже совершенно освоился с присутствием Черчилля, производившем впечатление простака с широкой натурой, и не особенно стеснялся в своих высказываниях. Впрочем, ему и Ранковичу оставалось только поддакивать премьеру, так как говорил преимущественно Черчилль. Его рокочущий голос медным гулом наполнял зал. Премьер не скупился ни на похвалы Тито — называл его своим другом и потенциальным вождем современности, ни на обещания помощи Югославии, с которой де Англия связана традиционными узами взаимопонимания. От одной темы переходил к другой; задавал неожиданный вопрос и, выслушав ответ, снова говорил, не переставая грызть сигару и время от времени отпивая из узкой рюмки свой излюбленный коньяк.
— Скажите маршалу, милая, — обратился Черчилль к Нинчич. — Я заинтересован в том, чтобы он крепко сидел на балканском коне.
Тито выпрямился в кресле и выжидательно посмотрел на Ольгу. Он понимал почти все, что говорил Черчилль, но участие переводчицы придавало беседе более официальный характер.
— Моя позиция, господин премьер-министр, была бы еще крепче, если б Англия и Америка точно выполняли свои обязательства по отношению к моей армии, — ответил Тито, мельком взглянув на себя в стенное зеркало. — Я имею в виду обещания, данные на Тегеранской конференции.
Черчилль пухлой рукой разогнал перед собой густой слоистый дым сигары. Он с любопытством рассматривал человека, который разговаривал с ним тоном равного и держал себя, как самовлюбленный Нарцисс. Старый Уинстон был удовлетворен. Ему в общем импонировал этот наглец, всерьез уже возомнивший себя главой государства. Черчилль вполне мог оценить Тито, который «двух станов не боец, а только гость случайный». В уме Черчилль уже прикидывал, какое эффектное место займет в его новых мемуарах подобный мастер политической эквилибристики и камуфляжа, — это будут прелюбопытные страницы! И он не отказывал себе в удовольствии поиграть с Тито, как кошка с мышкой, в большую дипломатическую игру, в серьезные переговоры, хотя достаточно было стукнуть кулаком по столу, чтобы этот ефрейтор, возомнивший себя Наполеоном, стал навытяжку. Однако игра стоила свеч, стоило поддерживать декоративный престиж Тито, и Черчилль сделал вид, что внимательно его слушает.
— Вы согласились, — продолжал Тито, — помочь нам снаряжением и вооружением в максимально возможной степени. Но до сего времени у меня не вооружено около семидесяти тысяч бойцов. Не хватает даже винтовок, не говоря уже об артиллерии, танках и самолетах. Все это я хотел бы иметь.