Но полно!
Что-то я завелся.
Зачем-то я в татар уперся,
Воспоминая о Литве.
О эти женщины! Их две.
Итак, одна звалась Светлана,
Как и зовется до сих пор.
Эмиль негаданно-нежданно
В Алтае на нее набрел.
А ту, которая Полина,
Он вместе с нею произвел.
И вот семейная картина:
Светлана накрывает стол;
Полина бьет по пианино;
Эмилий, с важностью раввина.
За ними надзирает чинно.
Он ценит мудрый произвол.
Как обстоятельный мужчина
И настоящий режиссер.
(Люблю небрежную рифмовку,
Различных звуков подтасовку —
Мне б только гласные сошлись.
А не сойдутся — я сошлюсь
На классиков: Давид Самойлов
Словечко за меня замолвит,
Поскольку сам рифмует так.
Как ни один не смеет так!)
О эти женщины! О Света
И Поля! Что скажу я вам?
Живя в лучах двойного света,
Эмилий светится и сам.
И если б мы остановились
Не в вашем доме — видит бог.
Нам все равно тогда, что Вильнюс,
Что Таганрог.
А здесь прогрессу
Нет никакого. Злобный рок
Вновь тащит мокрую завесу
На наш зеленый бережок
Пожалуй, сяду за пиесу.
3 июля
Но тут приходят две девицы.
Мои моральные убийцы
(Из-под стола видать едва).
И лезут в нос, и в глаз, и в ухо,
И голосят навзрыд и глухо.
Что так бессмысленно и глупо
Идут их лучшие года.
И что подать сюда морожено,
А нет морожена — пирожено,
И все вообще, что нам положено
В расцвете наших юных лет:
Ну там клубнику-землянику,
И на ночь нам читайте книгу,
И в карты нас учите кингу,
И чтоб пельмени на обед!
Но главное — скорее к морю.
Туда, к простору и прибою.
Скорей! Оставим за кормою
И мамин глаз, и папин глас!
И пусть по воле Посейдона
Вода балтийская студена:
Она согреется от нас!
И я с убийцами не спорю.
Я собираю про запас
Фуфайки, кофты, полотенца.
Куда их зябнущие тельца
Я после моря заверну.
И вывожу их на дорогу,
И завожу их прямо в воду,
И, заведя, молюся богу.
Чтоб все они пошли ко дну.
Они пошли ко дну без риска:
Оно — тойсь дно — здесь слишком близко.
Стоят по пояс и вопят:
«Нам тёпло! Нам ужасно тёпло!»
Хоть бы одна из них утопла —
Нет, обе тащатся назад.
Волной толкаемые в зад.
А там, на берегу, маманя
Вся преисполнена вниманья:
Следит в пучинах роковых
Хотя б трусы своих родных.
Она уже в воображенье
Все наши брызги и движенья
Гораздо пуще нас самих
Перестрадала (на скамейке
В японской сидя душегрейке).
Но мы являемся пред нею,
Как бы сирены к Одиссею,
И говорит она тогда:
«Наташка, выпрямись, халда!»
И мы идем, довольны крайне,
И мы идем домой на Лайне,
Где в холодильнике пельмень,
Какую страстно поедаем,
И, засыпая, уповаем.
Что завтра будет ясный день.
Но завтра — та же дребедень.
Ввиду особого процессу.
Антициклона и вообще.
И я сажуся за пиесу.
Хотя опять сажусь вотще!
5 июля
Поскольку все во мне бунтует
Против сиденья взаперти!
Душа и ноги негодуют
И гневно требуют идти.
«Идем!» — «Куда?» — «Куда попало!
Налево, прямо ли, направо —
Идем!» — «Пожалуйста, идем». —
«Куда?» — «На бывший стадион».
Там, невзирая на осадки.
Тройным кольцом ряды, палатки.
Товары — хоз, и пром, и прод —
И прет народ невпроворот.
Там нынче ярмарка открыта:
Свобода спроса в рамках сбыта.
Сплошного торга толчея
И разжиганье аппетита
Запретной тенью дефицита:
Там, за кустами, шито-крыто.
Под сенью тусклого дождя —
Который сыплет, каплет, сеется
Вечор, и в ночь, и день-деньской
С такой унылостью тупой.
Что просто не на что надеяться
И остается принимать.
Как все, чего не отменить.
Но скажем к чести коллектива:
В ответ на эту хлябь небес
Вокруг — ну просто море пива.
Как наш земной противовес.
Под сигаретку и под пряники.
Из хрусталя, стекла, керамики,
На стуле, пне или завалинке,
Взасос, взахлеб или без паники —
Согласно всяк своей органике —
Кто до рубля, кто — догола,
А некоторые товарищи
Пьют стоя, прямо из горла
И в небо глядя — вызывающе!
Но там — одна сырая мгла
Висит и смотрит безучастно.
Как друг от друга и друг к другу
Народ кишит разнообразно.
Но в целом — движется по кругу,
Гуляет, с места не сходя.
Что так удобно для дождя.
И он вовсю кропит и мочит.
Он словно бы на каждом хочет
Оставить влажную печать
Сквозь все зонты, плащи и тенты.
Придуманные нами тщетно.
Чтобы его не замечать.
На всем, как тщательный добавок.
Наляпан косо мокрый след:
Убогий серый трафарет.
Как прейскуранты этих лавок.