(Давид!
Из наших лучших первых.
Певец осадков атмосферных!
Как написал он снегопад!
Как это дивное круженье
Тревожит нам воображенье
И завораживает взгляд!
И сколько музыки, и неги,
И грусти в этой ворожбе!..
Ну, кто — о падающем снеге.
Кто — о грозе. Я — о дожде.
О нем еще писала Белла,
Но то — совсем другое дело.)
Но вот указывает вектор
На «Индивидуальный сектор».
Не может быть. За мной! Бегом!
К свободным частникам! Уж там-то
Воспрянем, братцы, от стандарта
И знаков качества на нем!
Ну вот.
Уставлена аллея
Задами личных «жигулей».
На каждой заднице, пестрея.
Представлена галантерея
Отдельных лиц и их семей.
Ну вот:
Пластмассовые клипсы;
Почти не ношенные джинсы;
Почти не езженный кардан.
Ну вот:
Набор собак и гномов.
Артисты Чаплин и Леонов,
Рельефы полуголых дам —
Продукт подпольных лактионов.
Идет по многим городам.
Ну вот…
Вот спекулянт загнал кроссовки
Среди минутной потасовки.
Вот изумительные пуговки:
На них где личики, где буковки.
Опять пластмассовые клипсы.
Опять Леонов, как кретин.
Нет, братцы, это только эхо
Своих и западных витрин.
А мне одна нашлась утеха
В ряду свободных продавцов:
Огромная, как лапоть, вобла.
Была она при всем при том
Вполне — и как еще! — съедобна,
Жирна, упруга, как поповна,
Сочилась, омулю подобно,
А пиво, как уже подробно
Рассказано, — лилось дождем.
А дождик лил своим путем.
Но двум девицам аморальным
Чхать на дождливый мой минор.
В тупом азарте матерьяльном
Они летят во весь опор
По этим лавкам и прилавкам.
Хвост по ветру и взмылен круп,
И только подавай мерзавкам
То гривенник, а то и руп.
Они норовисты и прытки,
Они снуют в толпе, как рыбки:
Нырнули — сгинули — нашлись.
В руке значок, в другой — конфета.
Ах дети! Кабы в ваши лета
Была б у нас такая жизнь!
Соблазнов тьма — и все доступны.
Азарт и жадность — неподсудны.
Вон у мамани у самой
Глаза налево, нос направо:
В ней страсть голодного удава
Воюет с мудростью скупой.
Верх взял удав. Ищи маманю
Среди гудящей тесноты.
На одинокого папаню
Валится влага с высоты.
И думал он:
Весной зеленой
Не тягостен для юных нимф
Сей полусонный, монотонный
И нескончаемый полив.
А я сквозь эту монотонность
Такую чую многотонность!
Но где же дети?
Вон. Обои.
Живот вперед и хвост трубою.
Идут, не чуя ног. ни рук.
В зубах несут они трофеи
«Беспроигрышной лотереи».
Какою кажется вокруг
Вся жизнь. (Что зря. заметим здраво.)
Вот и маманя. Браво, браво:
Взяла очередной мохер
Для дочки. Долго выбирала.
И снова меньше на размер.
Но что за грохот барабана
И трубный звук невдалеке?
Подходим. Мокрая поляна.
На ней в столпившемся кружке
Танцуют пары в нацодеждах,
Эстон с эстонкой визави.
Под вальс о сбывшихся надеждах
И состоявшейся любви.
В согласье с бодростью мотива
По лужам чешет перепляс.
Старательно и терпеливо
Участниками коллектива
Изображается экстаз.
Какой задор! Какие позы!
Цените нашу молодежь!
А по лицу катятся слезы…
Какие слезы? Это дождь.
А по лицу читаешь прямо
Всего лишь выполненье плана.
Прощай, унылая поляна.
Ты пляшешь так же, как живешь.
Пойду и сяду за пиесу.
В ней смело я изображу
Царя, вельможу, и принцессу,
И праведника, и ханжу,
И беззаветного повесу.
Который… впрочем, не скажу.
Иду! Скорее! Там, на Лайне,
Моя тетрадка, майне кляйне.
Назло треклятому дождю!
Скорей!
Пришел.
Пейзаж знакомый.
Но все ж не тот.
Ах боже мой!
Тот самый! Тот! Моей душой
В тумане исподволь искомый.
Моей сердечною истомой
Взыскуемый во мгле сырой —
Привет, Кэмп-Дэвид дорогой!
Привет!
И пусть пребудет тайной,
Как я Тооминг спутал с Лайной:
Дождь залепил ли мне стекло,
Или надулся пива всласть я.
Или от гнета самовластья —
Ну, словом, не было бы счастья.
Да вот ненастье помогло.
Давид!
Но будем по порядку.
Вошел в калитку за оградку.
Стучусь. «Да-да!» Вхожу. Давид.
— Привет! — целуемся трехкратно.
— Ну, очень рад. — И я обратно.
— Давно? — Три дня уже. — Понятно.
Погода скушная стоит.
— Да, очень тошно, когда скушно.
А… это можно?
— Это нужно!
И мы проходим в кабинет.
Располагаясь тет-а-тет.
И вынул я своей рукою
Коньяк, откуда не пойму.
Галина, русская душою.
Сама не зная почему
(А в сущности, отлично зная.
Галине Ванне по уму
Уступит женщина любая).
Внесла салат и колбасу,
Лобзнув меня по ходу дела.
— Ну, как Москва? — Да как Москва.
— Эфрос — Любимов?
— Эта тема
Себя, пожалуй, изжила.
— А что слыхать об академии?
— Там чересчур большое бдение.
Лишь слухи вроде эпидемии…
(А за окном — сырая мгла).
— Ну, с богом! —
Первая пошла.
Ну а за первой, как по нотам.
Приспело время анекдотам.
Но нынче беден их сюжет:
Всё вариации про чукчей.
Иль нет у нас матерьи лучшей?
Иль юмор наш сошел на нет?
Едва ли. Может, неохота?
Нет, видно, в том загвоздка вся,
Что для созданья анекдота
Язык ведь чешут обо что-то
В глаза бросающееся:
Об армянина; об еврея;
Об яйца, а всего живее
Об выдающихся людей
Текущих дней.
…Евреи за море уплыли.
Армяне радио закрыли.
И выдающихся яиц
Не видно у текущих лиц…