Терла сыну согнутую спину, шею, черноволосую голову, и ей казалось, что перед нею сидит муж — сложением Петька все отцовы капельки подобрал. И ходит так же, опустив голову и цепляя ногу за ногу, ставя их носками внутрь, так же искривляет туфли: одинаково исподлобья поглядывает на других: задумавшись, любит грызть ногти.
— Какой ты худенький, сынок! — посокрушалась Юля, сняла с печки нагретую простыню, завернула в нее, как маленького, Петьку и понесла на кровать, вытерла его, надела майку, сорвав с нее магазинный ярлычок, трусики. Укрыла одеялом, поцеловала мальчика в лобик: — Спи, — минуту постояла, любуясь пригоженьким сыном, подумала, как ей порой бывает трудно, нехорошо, и сын всегда утешит ее, успокоит. Уже то, что он живет, растет и умнеет, как бы каждый день напоминает Юле: не горюй, не плачь о своей неудачной жизни, о том, кого ты потеряла или что тебя потеряли — тебе надо жить. Жить ради сына, ради его счастья, и потому, думая о нем, думай о себе. Юля радовалась, что почувствовала, поняла сердцем смысл, значение слов: каждая мать живет не для себя, а для своих детей.
Она отошла от Петьки, разгребла в печке жар, побила головешки, слила в старое ведро воду из корыта и вынесла ее во двор, минутку подождала, пока исчезнет синий огонь в печке, и закрыла трубу. Мать, наверное, осталась ночевать у родных, поленилась идти домой; Юля подождала ее и, не дождавшись, закрыла дверь на крючок, разделась и прилегла.
— Мама, — прижался к ней сын, — а где наш тата?
— Работает, сынок. Ты хочешь, чтобы он был с нами?
— Нет, — сморщился Петька.
— Почему? — удивилась она.
— Он был пьяный, кричал…
— Ты боялся его?
— Ага, — кивнул головой сын, и она вспомнила, как сжимался, забивался в какой–нибудь уголок Петька, когда Геннадий возвращался из командировки пьяный.
Тогда он звал Петьку к себе, хотел поиграть с ним, но Петька не шел. А если они с Геннадием начинали ссориться — Юля упрекала мужа за пьянство, а тот возражал, кричал на нее, — Петька плакал…
— И он мне никогда конфеток не привозил… Сергеев тата привозил ему, а он мне нет…
У Юли сжалось сердце: сын называл отца не «тата», а «он». Она думала, чувствовала — может, и хорошо, что не приняла в начале зимы Геннадия, который приезжал сюда и просил простить его вину. Пусть лучше сын растет без отца, чем у него будет такой отец, как Геннадий, от которого ребенку никакой радости нет.
— А Лёнин тата велосипед ему купил, — вспомнил Петька соседского мальчика.
— И я тебе куплю, сынок. Поеду на днях в город и куплю.
— Купишь?
— Куплю, сынок.
Петька довольно улыбнулся, обнял ее за шею и поцеловал:
— Не нужен он нам…
— Кто он? — взглянула мать, на Петьку.
— Тата наш…
— И ты никакого таты не хочешь, хочешь быть только с мамой? У всех ведь есть таты, они своим детям велосипеды покупают, на телеге катают, в лес с собой берут.
— Я с тобой хочу…
— Так ты и будешь со мною, только со мною… А таты хорошего, доброго не хочешь?
Петька смущенно улыбнулся, не зная, что сказать.
— Чтоб не кричал на тебя, конфетки, игрушки тебе покупал. Хочешь?
— Да, — кивнул головой мальчик.
— Будем тогда искать тебе такого папу, — пошутила Юля, — может, и найдем.
— Только чтоб не дрался и не пил…
— Конечно, такого мы искать не будем.
Сын скоро затих и уснул. Юля нарочно не выключала свет, лежала и поглядывала на Петьку.
7
…Спать, как это часто бывало, не хотелось, и Юля вспомнила один весенний вечер, когда она заканчивала десятый класс — немного больше десяти лет тому назад.
Той весной скоро ночи стали теплыми, сильно запахло сиренью, распустившейся свежей листвой, молодой травой. Юля стала чаще выходить из дому, по ночам задерживаться во дворе, стала видеть и слышать все это по- новому.
Молодежь, подростки ее возраста собирались на плотно утоптанной лужайке за околицей, подальше от жилья. Тут они играли в волейбол, пока был виден мяч, а потом устраивали танцы. Танцевали все — кто умел и кто не умел, дурачились; порой сюда, особенно по субботам и воскресеньям, приходили и взрослые парни, приезжали подростки из соседних деревень. Когда бывало очень темно, зажигали поблизости костры, возле которых с криком бегали, играли дети. Они, эта босоногая загорелая детвора, не только глядели на огонь, но и следили за всем, что творилось вокруг, — кто с кем танцует, кто кого провожает с площадки, обнимает…
До той весны Юля ходила на эту площадку с детворой, теперь же она начала приходить на танцы как взрослая девушка. За зиму она выросла, пополнела, округлилась, чувствовала волнение от встречи с хлопцами.