Жизни, которая, казалось, начиналась так хорошо, приносила ей радость, а потом так неожиданно разрушилась, принесла не только печаль, горе, но и выбила из- под ног твердую почву, сделала ее совсем неприкаянной. Была еще печаль о сыне, который столько времени живет без мужского глаза, без мужской дружбы…
Он, Геннадий, виноват в ее такой неустроенности. Ради него она когда–то отказала Миколе, ему доверила свою первую любовь, лучшие порывы своей души и сердца, доверила свою жизнь. И он вначале был, казалось, такой же — с добрым сердцем, внимательным к ней, очень желанным, любящим, почти на руках нес ее в их новую семейную жизнь. Радовался, когда у них родился Петька, стал таким хорошим отцом, похоже было, еще сильнее полюбил ее. Но постепенно становился спокойнее, остывал к ней, не спешил домой, начал выпивать с друзьями, а потом и совсем избаловался, разболтался. Погубили его, как видно, большие деньги и долгие частые командировки — получал помногу, подолгу — по две–три недели — не бывал дома…
Что он пил, она, может быть, и стерпела бы, всячески воевала бы против этого, добилась бы наконец, чтобы устроился на работу ближе к дому и всегда был на глазах, но когда услышала, а потом и сама увидела, что он там, на стороне, завел себе другую, подкатился к молодой вдове и у той должен был родиться ребенок, то этого она ему простить не могла. Как только повидалась, поговорила с той женщиной, видать, искренней и плаксивой (она все плакала и божилась, что не знала, что он женат, а то бы никогда не связалась с ним. Он клялся ей, что холост, вот она ему и доверилась), Юля, оскорбленная, не стала слушать его оправданий, собрала свои вещи и уехала оттуда, где думала век прожить, в родную деревню, в дом матери. Живет здесь вот уже второй год…
— Мама, мама, цветок! — воскликнул Петька и вывел ее из задумчивости.
Она приостановила коня и взглянула в ту сторону, куда показывал ручкой сын: па солнечной полянке возле старого, когда–то обгорелого, а теперь рыжего теплого валежника поднялся невысокий голубой подснежник. Юля сняла Петьку с воза, и они подошли к валежнику.
— Посмотри, какой красивый! — сказала Юля сыну, осторожно сорвала цветок с зелеными листочками, понюхала его и подала Петьке. — Столько живу на свете, а никак понять не могу: как цветок может вырасти и зацвести в такой холод? Лед, снег кругом, а он, подснежник, уже цветет и пахнет этим холодом и первым теплом земли…
Они отошли от валежника, осмотрели проталинки посреди почерневшего, в шелухе и обмерзшей хвое снега, но подснежников больше найти не смогли.
— Видать, ты счастливым будешь, мой мужичок. Юля взяла на руки довольно тяжелого сына, поцеловала.
— Я буду сильным, — возразил Петька, — буду сам дрова колоть.
— И сильным будешь, — успокоила его Юля и сказала скорее себе, чем сыну: — Но и сильному и слабому тоже еще счастье нужно.
Петька, разумеется, не понял ее, снова уселся на дрова, держа в руках цветок, а конем теперь правила Юля
Когда они выехали из леса, сырого, с густым запахом смолы, на просторное бело–серое поле, Юля далеко на дороге увидела мать. Она шла им навстречу, видимо, не могла их дождаться и пошла встречать.
Лед на дороге расползался, ломался под санями на куски, и Юля опять стала бояться засесть где–нибудь с дровами. Она старалась направлять коня на сырые травянистые места, по которым полозья скользили легче.
Подъехали к невысокой, с темным, морщинистым лицом матери, в старых, растоптанных валенках и новых галошах, в ватнике и теплом платке. Она сошла с дороги, сказала:
— Надо было не нарубать столько.
— Привезем, вот и будут, — возразила Юля, но коня не остановила, лишь встряхнула вожжами, чтобы шел веселей.
И Юля и мать были невысокие, темноволосые, с небольшими прямыми носами. Юля во всем походила на мать, когда–то пригожую, стройную женщину. Казалось, и судьба их была одинаковой, только Юлин отец не бросал их, он рано, очень молодым, умер. Но вот обе живут одиноко.
— Я думала, что вы засели где–нибудь. Вон как поздно, а вас все нет, — сказала мать, идя за санями.
Я уже и корову напоила, и свиньям, и курам корму дала
— Верно, засели немного, — промолвила Юля.
— А я помогал дядьке Миколе поднимать сани, — похвалился Петька.
— Живой, воробей? — усмехнулась бабушка, она за это время привыкла к Петьке, полюбила его. — Не замерз?
— Нет.
— Я уже каялась, что отпустила тебя, дитя, в лес На вот, погрейся, — она достала из рукава сверток, развернула его и подала внуку кусок хлеба, намазанного медом.