— Включи плитку, поджарь сало, — сказала мать, увидев, что Юля положила сало на деревянный кружок, режет его на кусочки и кладет на тарелку, — что ты даешь человеку сырое, холодное. Он и так за день по лесу натоптался, намерзся, рад будет укусить теплого.
— Не надо, тетка Наталья, — отказался Микола, опершись локтями на стол. — Я человек свойский, не спесивый. Да и мне не так хочется выпить и закусить, как посидеть, поговорить. Не жарь, Юля, — махнул он рукой, — ставь так и садись сама. И вы, тетка, идите, выпейте немного пива, чтобы дрова хорошо горели.
— Разве капельку мне, сынок, да за дрова, — старуха охотно сползла с печи и сама чуть–чуть налила себе в стакан пива, — Выпей, Микола. Спасибо, что отпустил нам березняка, может, там позже и еще чего дашь. Сам знаешь, без мужчин живем. И я, старая, и она, молодая…
— Мама, — смущенно остановила Юля мать.
— Что — мама! — возразила та, всегда смелая в таких вот хозяйственных делах (Юля порой то же думала, но не могла так откровенно попросить Миколу даже о чем–нибудь важном, она всегда долго мучилась, думая, как и с какими словами обратиться к нему.) — Мама, мама! Если мама сама не попросит, так ты вовек не попросишь.
— Не будете, тетка, без дров, — улыбался Микола. —
Подсохнет немного — соснового или елового хвороста соберете, сухостоину какую–нибудь повалите. Не будет печь без огня. Ну, будем здоровы, бабы!
Все чокнулись и выпили. Старуха взяла кусок хлеба и ломтик сала и полезла на печь; за столом остались только Микола и Юля, сидели и закусывали. Юля ела и старалась не встречаться глазами с Миколой, который теплым взглядом окидывал ее лицо, красивую длинную шею, высокую грудь под шерстяным свитером.
— Так намучилась, молодица, сегодня? — спросил Микола, будто и шутя, как бы сочувствуя.
— Мой ты сынок, Микола, разве это женская работа в лесу? — ответила вместо дочки Наталья. — Надо ведь большую силу иметь, чтобы срубить дерево и притащить, на сани положить… Мужчина тюкнет раз, так топор почти весь войдет в дерево, а баба долбит, как дятел…
— Ия, тетка, ей нынче то же сказал: не ей с дитем в лес ездить, дома дрова пилить и колоть, пахать, сено косить. Не женская это работа, даже не каждому мужчине она под силу. Бывает, что и они надрываются, — говорил Микола, закусывая. — Хватит вам, тетка, горевать, страдать на тяжелой хозяйской работе, делать все за себя и за мужчину. Вышло так с Юлей, что же сделаешь, вышло, всякое на свете бывает. Но теперь нечего молодицу печалить, ей же еще и тридцати нет, женщина в самой красе и силе, да еще какая женщина! А вы ее под замок. Не надо так печалиться, губить себя, прятаться в этой хате, не все еще потеряно. Как раз все еще может быть…
Этот разговор тревожил Юлю, вызывал в памяти многие воспоминания, заставлял думать о своей теперешней жизни, так волновал, что к горлу подкатывал горький комок, на глаза наворачивались слезы. Юля молчала, старалась сдержаться, не заплакать. Она и сама хорошо, может, лучше всех знала, что не удалась ее жизнь, не повезло ей, хотя и очень хотела, чтоб у нее все было, как у всех добрых людей. Хотела, стремилась к этому, как только могла, но все получается не так, как ей хочется, совсем иначе определила судьба.
— Что я тебе, Миколка, могу сказать, — промолвила старуха, — вот ты говоришь: хватит вам горевать без мужчины, не надо ее печалить, держать под замком. Мой муж умер, как ни старайся, не поднимешь его. А у нее… Я и до сих пор не знаю, что у них там вышло, почему они не поладили? Что я могу сделать? Побить ее, поругать, заставить вернуться к нему? Нет… Она не маленькая, вон первая седина в волосах появилась. Я не гнала ее из дома в ту вербовку, не сводила и не разводила с тем и теперь ей не указываю. Взрослая, пусть глядит сама. Мне будет хорошо, если ей и ребенку будет хорошо…
— И не пишет зять писем, не собирается сюда приехать, забрать их? — опять у старухи, а не у Юли спросил Микола.
— Ничего не могу тебе сказать, Миколка, — Наталья старалась и правду не скрыть, и дочку не обидеть. — Может, ей, — она кивнула на Юлю, — почтальонка что–нибудь и приносит, но я никаких писем не видела. Но, думаю, если бы хотел жить вместе с семьей, то не один раз приехал бы, ползал бы тут каждый день, на коленях бы умолял. Ой, Микола, человек ты свой, никому лишнего про нас не скажешь: как вышла замуж, так и живет! Ну, зачем было ехать из дома в белый свет, сходиться с чужим человеком? Разве тут, дома, работы не было, разве свои хлопцы замуж не взяли бы? Вздумала и поехала, решила и сошлась, теперь разошлась, печалится тут, как ты говоришь…