— Ясно, Володя Чистяков, — ободрился Сухов. — А как ты сюда попал?
— Сам пришел… — Володька замялся. — У меня записка есть.
Дрожащей рукой он достал из-за пазухи помятый листок бумаги и подал старшине.
И тут он вспомнил, где встречал этого моряка. Ну конечно, на Фонтанке. И всего два дня назад. А кажется, так давно. И второй — его Степаном зовут — тоже там был. Старшина тогда еще ему сухарь дал, да все зазря: потерял Володька тот сухарь вместе с портфелем.
Как в тумане всплыли перед ним события последних дней. А началось все с того момента, когда на страну напали фашисты.
Тревоги и заботы обрушились на шестиклассника Володьку Чистякова буквально с первого часа войны. Володькин отец, который служил в авиации Краснознаменного Балтийского флота, должен был утром 22 июня появиться дома. У него был запланирован отпуск, предполагалось, что Чистяковы всей семьей поедут в деревню на озеро Селигер, к бабушке. Но отец не появился ни в это утро, ни в последующие. А потом от него пришло письмо, из которого стало ясно, что воюет отец далеко от Ленинграда и увидеться с семьей сможет не скоро. Матери он передавал наказ беречь Володьку, а Володьке — всеми силами помогать матери и не робеть ни при каких обстоятельствах.
Когда к городу подступила блокада, письма от отца вообще перестали приходить. Мать извелась в догадках, а в октябре устроилась работать на фабрику, которая раньше изготовляла детские игрушки, а теперь делала патроны для боевых автоматов. Володька тоже пошел на работу. Школа не действовала, а ему не хотелось в такое время сидеть дома без дела.
Однако к весне сорок второго Володьке стало совсем плохо. После того как умерла мать — прямо на фабрике, у станка, — остался он один. В нетопленой, промерзшей комнате с голыми стенами (обои еще в январе содрали на растопку). Без пищи, тепла и света.
Ощущение у Володьки было такое, будто он с каждым днем таял. Посмотрелся как-то в зеркало — истощал до неузнаваемости. Высох вроде египетской мумии, какую он еще до войны в музее видел. Кожа да кости. Голова большая, торчит, как на палочке.
И двигался уже с трудом. Еле ноги переставлял. До мастерской в Апраксином дворе, где Володька под руководством деда Трофимыча ящики для патронов сколачивал, ходу десять минут. Бегом и того меньше. Теперь же ему полчаса требовалось, а то и больше.
А есть как хотелось! Хоть плачь. Он и заплакал бы, если б знал, что поможет. А попусту зачем же? Да и гордость не позволяла.
Все ленинградцы голодали, многие умирали. Как Володькина мать. Но почти никто не плакал. Держались до конца. И умирали молча — дома, на работе или где доведется.
Можно бы, конечно, толкнуться к соседям, только никого почти во всем доме не осталось. Прежде в их коммуналке четыре семьи проживало. Взрослые мужчины в первые недели ушли на фронт. Когда на улицах появился плакат «Все на защиту Ленинграда!», ушел и старичок, учитель Белоногов, в народное ополчение записался. В школе он математику преподавал. Женщины с детьми эвакуировались, еще в августе. Жена Белоногова, Ксения Михайловна — душевная была, добрая, — так и не дождавшись весточки от мужа, умерла в начале зимы. Карточки продовольственные потеряла за целый месяц. А может, украли у нее.
Осталась теперь на всю квартиру одна Серафима Афанасьевна. Она самую ближнюю к выходу комнату занимает. Но к ней лучше не соваться. И прежде-то нелюдимая была, а тут словно осатанела.
Из своей комнаты Серафима появлялась редко. А если встречала Володьку в коридоре, старалась проскользнуть незаметно. И никакого внимания, будто не человек перед ней, а неодушевленный предмет — стол или тумбочка.
Однажды, когда они с Серафимой уже вдвоем в квартире остались и надо было мать похоронить, Володька попытался заговорить с неприветливой соседкой.
— Тетя Серафима, можно ваши санки взять? — попросил, еле сдерживаясь, чтобы не заплакать. — Мамку отвезти…
Соседка зыркнула на него осоловелыми глазами.
— Санки тебе? — прошипела сквозь зубы. — Ты их покупал? Заморыш несчастный! Бросишь где-нибудь, а я что буду делать?
И откуда такая злость берется?
— Верну я… — попытался возразить Володька.
— Не дам, — упорствовала Серафима. — Другой катафалк ищи.
И прошаркала в свою комнату. У Володьки даже дух перехватило от такой бессердечности.
— Сама ты катафалк! — бросил ей вдогонку. — А санки я все равно возьму.