Владилена Львовича все это явно злит, но он сдерживается — вожатый все-таки.
К моему удивлению, Анна Андреевна также играет не так как в прошлый раз, а с какой-то внутренней злостью.
Я же, напротив, чувствую себя удивительно спокойно. Мое молодое тело идеально слушается, кроме того, за время, проведенное в «Орленке», Денис Матвеев серьезно окреп.
Публика, среди которой и Алиса Селезнева, кричит, аплодирует, но я не замечаю ничего вокруг. Меня сейчас интересует только мяч — округлая сфера, мечущаяся над сеткой.
К середине партии счет 10−7 в нашу с Анной Андреевной пользу. Владилен Львович раскраснелся, по загорелому лбу стекает пот. Пот льется и по обнаженному подкаченному торсу вожатого.
Владилен Львович подает, и не очень удачно. Мяч летит по высокой дуге, мне не составляет труда удобно скинуть его Анне Андреевне. Блестящее от пота стройное тело вожатой взлетает в воздух. Удар.
— Ну, чего ты стоишь? — раздается вопль Владилена. — Ты мяч не видишь?
Ого, у кого-то совсем сдали нервишки! Помнится, после такого же окрика Юрка Кротков был с позором изгнан с площадки. Но кто же изгонит Владилена? Оля Синявина шмыгает носом, пионеры застывают, как изваяния. От всегда собранного и рассудительного вожатого они такого поведения никак не ожидали.
Анна Андреевна делает несколько шагов вперед, подбирает с песка мяч.
— Игра окончена, — сообщает она. Ее голос спокоен и тверд, и я невольно начинаю ею любоваться.
— Ну, почему же, — начинает было спорить Владилен Львович, но взглянув в глаза коллеги, тут же идет на попятный. — Вы, правы, Анна Андреевна! Игра окончена, ребята. Извини, Оля.
Вожатый кладет руку на плечо Синявиной, и та через силу улыбается. Пионеры тихонько переговариваются.
— Ребята, живо в душ и в столовую! — командует Анна Андреевна. — Тебя, Денис, это тоже касается. Газеты не забудь прихватить.
Я набрасываю на разгоряченный торс футболку, подбираю газеты, и в компании Оли Синявиной и примкнувшей к нам Алисы Селезневой, покидаю пляж.
Мы отходим шагов на тридцать по кипарисовой аллее, и Алиса прыскает:
— Надо же, какой ваш Владилен психический. Наш Рэм — не такой.
— Просто перенервничал, бывает, — беззаботно говорю я, и, обратившись к Оле, добавляю. — Ты в порядке?
Она угукает, но прекрасно видно: окрик вожатого при всех был ей не очень приятен.
Мы уже почти дошли до бетонной лестницы. Я оборачиваюсь. Владилен и Анна Андреевна еще на пляже. Что-то горячо обсуждают. Не удивлюсь, если в их разговоре часто звучит фамилия «Матвеев».
Приняв душ, я спускаюсь на обед вместе с Женькой Войлоковым и Колькой Ларионовым. По пути нам попадается Жорка Серебряник. Смотрит затравленно, как пойманный сурок.
— Денис, — писклявый голос Жорки похож на дребезжание пилы, когда под полотно попадается сучок. — Можно с тобой поговорить… наедине.
Я без особого энтузиазма киваю.
Женька и Колька, обсуждая предстоящий прощальный концерт, проходят в столовую. Мы же с Серебряником сворачиваем влево, к импровизированной оранжереи из фикусов у окна. Здесь нас особо не видно и не слышно.
— Денис, — начинает Жорка взволнованно. Кашляет, чтобы прочистить горло. — Я… ну, хочу сказать, что ты, что ты мировой парень, и я, ну, как бы, хотел бы дружить с тобой.
Вот оно что! Шпион и соглядатай Анастаса Швабрина оказался еще и своего рода «карьеристом». Знавал я таких подростков в своем прошлом детстве. Всеми силами липли к самым популярным пацанам и девчонкам в школе. В рот им заглядывали, готовы были ржать от любой, даже самой глупой шутки, и поддерживали любую пакость, которую задумали их кумиры.
— Ты не думай, Денис, — продолжает Серебряник, подобострастно глядя на меня сверху вниз. Сейчас он чем-то напоминал знаменитый мем с котом-в-сапогах из мультфильма «Шрек». — Я Швабрину ничего не сказал, даже о том, как ты и Алиса Селезнева ночью ну… под деревом.
Если бы Серебряник достал нож из-за пазухи, и ударил меня в грудь, я был бы не так потрясен. Ах, ты ж гаденыш мелкий! Выходит, Жорка следил за мной и Анной Андреевной, но в темноте решил, что под дубом я был с Алисой Селезневой! То-то мне тогда показалось, что за спиной скрипнула ветка. Значит, то выглянул из кустов Серебряник и, испугавшись, тут же дал деру.
Жорка замечает, что я изменился в лице, и испуганно тарахтит:
— Ты не думай, это Швабрин меня заставил. Если, говорит, не буду за тобой шпионить, прибьет.
Отгоняю прочь жалость к хлюпающему носом Серебрянику, и, ухватив его за грудки, впечатываю в толстое витражное стекло. Хорошо, за фикусами нас не видно.