— «Дым без огня», — читает Сергей Владимирович. — Недурственное название. И насчет рифм я погорячился. Очень даже неплохие рифмы. А главное, мысль зрелая, недетская. О клевете, о том, как легко повесить ярлык и как трудно его снять.
Поэт вдруг останавливается, смотрит на меня и говорит внушительно так, по-учительски:
— Мне, Денис, нравятся талантливые дети. У меня сыновья Андрей и Никита тоже талантливыми были в твоем возрасте. Я чувствую талант и в тебе. Пусть сырой, но все же.
Он снова шагает вперед, и я спешу за ним. Говорите, говорите, Сергей Владимирович, лейте бальзам на авторскую душу!
Однако липовая аллея кончается и мы упираемся в корпус «Звездного». На ступенях с нетерпением ждут Бураков и красавица Зиночка.
— Сергей Владимирович, обед! — кричит директор.
Михалков вынимает из кармана позолоченную шариковую ручку, быстрым движением отрывает от листочка с басней небольшой чистый кусок и что-то на нем пишет.
— Держи.
Он протягивает мне бумажку.
— Позвонишь, как будешь в Москве. Сообщу, как обстоят дела с «Мурзилкой».
— Спасибо вам огромное, Сергей Владимирович! — искренне говорю я.
— Да пока не за что. До свидания, Денис.
Он уходит. Я смотрю на клочок бумаги. Там — номер телефона и размашистый автограф: СМихалков.
Сергей Владимирович с директором и секретаршей Зиночкой, заманчиво покачивающей бедрами, исчезают за стеклянными дверями «Звездного».
В ушах все еще звенит голос поэта: «Позвонишь, как будешь в Москве». Я бережно прячу бумажку в нагрудный карман, застегиваю пуговицу.
Возвращаюсь в реальность и вспоминаю, что обед сейчас не только у Михалкова, но и у меня. При мысли о еде в животе начинает урчать — молодой организм требует питания.
Спешу в столовую. Пионеры уже за столами. В воздухе — аппетитный запах супа-харчо, куриных котлет, гречки с подливой. Замечаю Михалкова, Зиночку и директора Буракова. К моему удивлению, они сидят за столом вместе с вожатыми, едят ту же еду, что и пионеры.
Помнится, в мою школу в 90-е годы приехал директор завода, много лет назад эту самую школу окончивший. Так высокому гостю накрыли в столовой отдельный стол с разносолами. Ученики, давясь пшенной кашей, узнали много нового о вкусной и здоровой пище. Правда, в теории.
Здесь, в Советском Союзе, похоже, не так.
Подгоняемый голодом, спешу к столу своего отряда. Плюхаюсь на стул рядом с Колькой Ларионовым, подвигаю тарелку супа и начинаю есть.
Рыжий что-то бубнит мне на ухо, но я не слушаю: сейчас мое тело жаждет только одного — еды.
Отправляю в рот последнюю ложку гречневой каши, запиваю обед стаканом грушевого насыщенного компота. Хорошо—то как!
Половина пионеров уже покинули столовую. Испарились и вожатые, и Михалков с компанией. За столом десятого отряда со мной сидят лишь несколько девчонок во главе с победительницей конкурса Олей Синявиной.
— Матвеев! — окликает меня наша «Скарлетт».
Отвлекаюсь от компота.
— Чего тебе?
Она явно удивлена моему грубоватому тону. Ну, пусть привыкает. Дениска Матвеев немножко изменился.
— А о чем ты с Михалковым беседовал?
Вопрос вполне ожидаемый. Оля и остальные девчонки смотрят на меня во все глаза.
— Он пообещал похлопотать, чтобы меня взяли в космонавты, — как ни в чем ни бывало отвечаю я.
Девчонки смеются. Синявина белеет от злости:
— Ну, не хочешь говорить, и не говори! Подумаешь!
Я усмехаюсь и принимаюсь собирать со стола посуду. Вдруг подскакивает Владилен Львович.
— Вы чего расселись? Быстрее доедайте свою кашу! Забыли про ПЧМ?
ПЧМ в «Орленке» — это Полтора Часа Молчания. Аналог детсадовского «тихого часа», только пионерам не нужно спать — надо просто тихо сидеть в своих комнатах и заниматься чем-то спокойным, нешумным.
Я отношу посуду и направляюсь к выходу из столовки. Оля Синявина с подружками идут за мной, вполголоса переговариваясь. Я догадываюсь, кому девчонки перемывают косточки, но — мне совершенно все равно. У меня в кармане лежит телефон Михалкова.
Комната 217 встречает гробовой тишиной. В воздухе витают страх и ненависть. Понятно, ночной инцидент с пастой еще не забыт. Ребята лежат и сидят на кроватях. Кто-то делает вид, что спит, кто-то считает мух на потолке, закинув ногу на ногу. Колька Ларионов читает — надо полагать, Крапивина. Леня Рыльцов и Сергей Зябликов играют в карты.
Анастас Швабрин и Погосян стоят у раковины. Что-то тихо обсуждают. Когда я захожу в комнату, замолкают. На физиономии Швабрина появляется глумливая ухмылка: