— Насколько мне известно, нет.
Оля Синявина садится рядом со мной и кладет блокнот себе на коленки.
Глава 9
Автобус оживает и медленно трогается с места. Из толпы «дачников» доносятся радостные крики: ребята желают нам доброго пути. Я смотрю в окно, пытаясь отыскать глазами Алису Селезневу. А, вот же она! Машет рукой, глядя прямо на меня. Что поделать, машу ей в ответ, хотя почти уверен, что где-то из толпы на меня злобно таращатся глаза Анастаса Швабрина.
Мы выруливаем от парадного входа «Звездного» к дороге, ведущей к выезду из «Орленка». Несколько минут едем вдоль постриженных кустов, клумб и белоснежных статуй пионеров с горнами. Попадаются навстречу и здания: многоэтажный Дом вожатых — там живут Анна Андреевна и Владилен Львович; стадион; лагерь «Стремительный» — брат-близнец «Звездного»; приемный корпус.
Но вот показывается Въездная площадь со стилизованным памятником «Костёр»: два языка пламени, переплетаясь, устремлены к небу. Я уже знаю, что этот монумент символизирует два братских лагеря — «Орленок» и «Артек». В 1984 году монумент дополнят третьим всполохом огня, символизирующим Владивостокский «Океан».
В 1984-ом произошло еще одно событие, не вошедшее в анналы отечественной истории. В роддоме №8 в столичном районе Выхино родился Сергей Савин. Меня сегодняшнего, то есть, Дениса Матвеева от появления на свет меня вчерашнего отделяет ровно десять лет — с ума можно сойти, если задуматься. А ведь есть еще моя мама, которой сейчас… 1974 минус 1966… восемь лет! Есть мой отец, есть дядя, бабушки, дедушки! Впрочем, стоп! Я — Денис Матвеев, и у меня есть новая жизнь. Человек не может прожить две жизни одновременно, так что Серегу Савина я должен оставить позади.
Усилием воли заставляю себя не думать о прошлом, и пейзаж за окном в этом мне помогает. Дорога в Новороссийск пролегает по живописному побережью. Слева — синее, спокойное море, справа — поросшие лесом склоны Кавказских гор.
Несколько километров мчимся по шоссе, пролегающему максимум в трехстах метрах от моря. В открытые форточки врывается морской бриз, обдающий лицо мириадами брызг.
Но вот автобус ныряет в лесную чащу и движется по серпантину, над которым нависают верхушки лиственниц.
Асфальт, кстати, идеальный — хоть яйцо по нему кати. А какая чистота! Специально смотрю на обочину, пытаясь разглядеть бутылку или бумажку — ничего. Рекламных щитов нет, встречные машины попадаются так редко, что их водителей и пассажиров хочется поприветствовать, и не одному мне. Пионеры весело машут руками.
Автобус поднимается все выше и выше. В какой-то момент дорога нависает над натуральной пропастью и даже мне, повидавшему в жизни немало всякого, становится жутко. Девчонки визжат, бледные мальчишки делают вид, что ничего страшного не происходит.
Загорелый водитель в рубашке-ковбойке правит умело и лишь усмехается, поглядывая в зеркало на перепуганных пионеров.
Наконец, опасный участок позади. Автобус неторопливо спускается по серпантину, и мы снова выскакиваем на приморское шоссе.
Созерцание красот за окном довольно быстро надоедает. Искоса смотрю на Синявину. Та сидит прямо, и, слегка прищурившись, строчит что-то в своем блокноте.
«Эх, жалко, книжки нет», — думаю я, и вспоминаю стихотворение Алисы Селезневой. Что ж, почитаем.
Вынимаю листочек из кармана. Оля бросает на меня быстрый взгляд, но тут же снова утыкается в свой блокнот.
Разворачиваю листок и начинаю читать:
— Это что? Твои стихи?
Я и не заметил, что Синявина, отвлекшись от написания величайшего в мире репортажа, склонила голову и, едва не касаясь меня блондинистой шевелюрой, заглядывает в открытый листок у меня руках.
— Какое убожество! Волна — звезда — это рифма такая?
— Не твое дело, — грубовато отзываюсь я, сворачивая листок. В душе я вынужден согласиться с оценкой Оли — Алиса написала слабые стихи.
— Как грубо! — Синявина надувает губы, но ее лицо светится от удовольствия. Очевидно, она решила, что стихи написал я, и теперь наслаждается осознанием своего превосходства. Ну-ну.