В Интернете я много читал про советские туалеты и даже видел вызывающие отвращение картины художников-антисоветчиков. Однако в Лермонтово туалет на эти художества вовсе не похож. Три закрывающиеся кабинки. Чисто, пахнет хлоркой. Да, унитаза нет, но это ведь общественный туалет на вокзале. Зато есть туалетная бумага: кто там писал, что ее в СССР не было?
Заканчиваю свои дела, тщательно мою руки с мылом «Банное». В зеркале — отражение юного Брэда Питта, но уж очень тощего.
«Надо будет хорошо подкачаться», — думаю я, слегка смачивая водой волосы.
Выхожу из туалета и через пустое помещение следую к выходу из автовокзала. На улице сразу замечаю Олю Синявину. Она стоит в очереди у ларька с пирожками. Некоторые пионеры уже свое отстояли и теперь сидят на лавках, уплетая пирожки за обе щёки.
Запах пирожков просто бомбический. Пристраиваюсь к очереди, на всякий случай проверяю карман: «рубль» на месте, приятно хрустит.
Приятного вида продавщица лет тридцати пяти в белом халатике и в косынке сноровисто обслуживает пионеров.
— Так, с вишней, с мясом, с капустой, — перечисляет она длинному парнишке с загорелым затылком. — И сдача одна копейка.
Длинный берет бумажный пакет, отходит в сторону и принимается за пирожки. Судя по брюзгнувшей начинке, начал он с пирожка с вишней.
Сразу за длинным — Синявина.
— Один с вишней, пожалуйста.
— Четыре копейки.
«Надо же, — думаю я. — Это ж сколько пирожков я могу купить на свой рубль?». Но на подсчеты времени нет.
Оля получает пирожок, но не отходит далеко от ларька — судя по всему, ждет меня. Продавщица ловко награждает местным «фаст-фудом» двух пацанов и девчонку передо мной. Наконец, подходит моя очередь.
— Три с мясом.
Продавщица смотрит на меня с уважением: надо же, как проголодался парнишка. Ловко вынимает из плоского бидона пирожки, отправляет их в бумажный кулек.
Я протягиваю рубль.
— Без сдачи нет?
— К сожалению, нет, — отвечаю я.
Вздохнув, она начинает отсчитывать монеты.
— Держи. Твои три пирожка с мясом и сдача 82 копейки.
Одной рукой принимаю кулек, другой — блестящие на солнце новенькие монеты. Всего их четыре — 50 копеек, 20 копеек, 10 копеек и 2 копейки. Прячу деньги в карман и иду к Синявиной. Та уже умудрилась съесть пирожок. Надо же, как быстро! Мелькает мысль: а не предложить ли Оле пирожок? Тут же эту мысль отгоняю, хоть и понимаю, как нелепо это выглядит: пирожок даме зажилил. Однако я, во-первых, голоден как волк, и еще неизвестно, когда можно будет подкрепиться. Во-вторых, ларек рядом и у Оли наверняка есть монеты в сумочке.
Наконец, мне отчаянно хочется попробовать те самые, советские пирожки. Синявина-то их лет с шести ест, а я только прибыл из будущего.
Пирожки крупные, румяные и душистые. Делаю пару шагов назад, под тень раскидистого бука и кусаю. Мммммм! Вот это я понимаю — пирожок! После такого пирожка язык не повернется назвать пирожками то, что продают в моем бывшем, благополучно покинутом, времени. Тонкое, нежное тесто, сочная начинка с сильным безо всяких добавок и усилителей, волнующим голодный подростковый желудок вкусом мяса.
Два пирожка исчезают влет, но на третий — я это чувствую — сил у меня уже нет. Чувствуя себя довольно неловко, приближаюсь к Синявиной.
— Не желаешь? — спрашиваю хрипло, указывая взглядом на пирожок у меня в руке.
Оля поджимает губы и отрицательно мотает головой. Я оглядываюсь вокруг. Не выкидывать же такую вкуснятину! В конце концов, это просто не по-пионерски.
Ребята веселыми стайками окружили автобус. Все сытые, довольные. Вожатые о чем-то болтают с водителем, едят пирожки. О, бабуля!
Я шагаю к той самой бабушке в цветастом платке.
— Бабушка, у меня тут пирожок остался, — говорю. — Не выбрасывать же.
Она берет кулек, благодарно кивает.
— Спасибо, милок, а я тебе на дорожку…
И бабуля дает мне крупное яблоко.
«Прямо как в сказке», — думаю я, но яблоко беру и благодарю старушку. Она, как ни крути, первый в новом для меня времени человек, с которым я общался за пределами «Орленка». Можно сказать, вошла бабка в историю — в мою личную историю.
— По коням! — кричит водитель.
Вожатые начинают загонять пионеров в автобус.
— Погуляли, всё успели? — подскакивает к нам Анна Андреевна.
Синявина кивает так, что кажется, у нее сейчас голова оторвется.
Мы загружаемся в автобус. Я сажусь на свое место и, глядя в окно, замечаю, как бабушка машет мне рукой. Машу в ответ. «Икарус» трогается, и вскоре оказывается на шоссе.