Я исподтишка наблюдаю за Синявиной. Та сидит, вцепившись в свой блокнот, и беззвучно шевелит губами — явно репетирует вопросы. Забавная. И в то же время трогательная в своей серьезности.
Наконец объявляют антракт.
— Давайте, ребята! — Анна Андреевна подталкивает нас в спины.
Честно сказать, у меня внутри что-то екает. Не так, как екало мое прежнее сердце, остановившееся в самый неподходящий момент, но все-таки. Синявина бледнеет как полотно. Да, настоящая, «полевая» журналистика — это не то, что строчить статейки, обложившись книгами в библиотеке.
Мы пробираемся сквозь толпу зрителей. В фойе накрыты столы с пирожками и компотом, играет духовой оркестр. Ветераны окружены людьми, но «лейтенант Рипли» ловко расчищает нам путь.
— Товарищ Емельянов, к вам юные корреспонденты из «Орленка»! — представляет она нас.
Александр Борисович поворачивается. Вблизи он выглядит еще более внушительно: широкие плечи, крупные руки, глубокие морщины у глаз. И взгляд — цепкий, оценивающий. Таким взглядом, наверное, он высматривал врага на передовой.
Смотрят на нас и другие ветераны, и зрители — нарядные мужчины и женщины, жители Новороссийска. Взрослые по-доброму улыбаются: детишки, а вот посмотри-ка, юные журналисты! Мне становится очень неуютно.
— Здравия желаю, юнкоры, — голос Александра Борисовича низкий, чуть хриплый. — Спрашивайте, что хотели.
Синявина замирает. Я чувствую, как она буквально каменеет рядом. Беру инициативу в свои руки:
— Александр Борисович, вы упомянули, что оборона длилась 225 дней. А как с бытом было? Вода, еда?
Ветеран смотрит на меня с интересом. Брови поднимаются:
— А ты, я вижу, парень конкретный. Не про геройство спрашиваешь, а про дело.
— Геройство без дела не бывает, — отвечаю я. — А в учебниках про быт редко пишут.
— Верно говоришь, — он вздыхает. — С водой туго было. Цемесскую бухту фашисты простреливали насквозь. За водой по ночам ходили, под пулями. Кто с фляжкой, кто с котелком. А еда… Со снабжением проблемы были катастрофические, нужно прямо говорить. Продовольствие, боеприпасы — все в дефиците. Когда заканчивались сухари, сухпаек и консервы, собирали дикий чеснок, им только и питались. У немцев, конечно, с этим иначе было: награбили в окрестных деревнях и яйца, и мясо. Но мы и на диком чесноке с ними совладали. За счет русского характера.
Собравшиеся вокруг люди жадно слушают, кивают. У некоторых на глазах — слезы. Я смотрю на Синявину — записывает ли? Молодец — строчит в блокноте.
Лицо Александра Борисовича грустное и строгое, он как будто снова перенеся в те страшные дни, дни обороны «Малой земли».
— Александр Борисович, — аккуратно спрашиваю я. — А такой вопрос: как вы спали? Ведь без сна никак.
— Да, без сна никак, — вздыхает ветеран. Его товарищи согласно кивают. — Спали урывками, по два-три часа. Кто в окопе, кто в блиндаже. Вши замучили — это я вам как на духу говорю. Правда жизни.
— А письма? — подает голос Синявина. — Вы письма домой писали?
Емельянов светлеет лицом:
— Писал, дочка, писал. Матери писал, в Саратовскую область. Она у меня одна была, отец еще до войны умер. Писал, что жив, здоров, что бьем врага. О плохом — успешных атаках фашистов, гибели друзей, голоде, тех же вшах, — не сообщал. Зачем, ей и так, был уверен, трудно. От нее писем не было, но я все равно писал. Только после войны, вернувшись домой, узнал, что мамы моей нет больше на свете. Фашист бомбу сбросил прямо на наш дом. Как в стихотворении Исаковского у меня получилось:
Враги сожгли родную хату,
Сгубили всю его семью.
Куда ж теперь идти солдату,
Кому нести печаль свою?
Он замолкает. В фойе шум, играет музыка, а здесь, в этом маленьком кружке, образовалась звенящая тишина.
— Александр Борисович, — решаюсь я на вопрос, который крутится на языке. — А что помогало держаться? Когда силы кончались, когда казалось, что всё?
Ветеран смотрит на меня долгим взглядом. Потом говорит тихо, но твердо:
— Злость, сынок. Злость на фашистов помогала. И друзья. Друзья, которые рядом. Лешка Сидоров, про которого я на митинге говорил… Когда он погиб, я за двоих воевать стал. За себя и за него. Понимаешь?
— Понимаю, — киваю я.
— А еще — вера, — добавляет женщина-ветеран, что сидит рядом с Емельяновым. На груди у нее мерцает орден. — Вера в победу. Мы знали, что победим. Иначе нельзя было. Иначе — смерть.