— Марья Петровна у нас снайпер была, — представляет ее Емельянов. — Сто семнадцать фашистов на счету.
Оля ахает. Я смотрю на Марью Петровну, эту невысокую, сухонькую женщину и представляю длинную череду гитлеровцев, ликвидированных ею.
— А вам страшно было? — вырывается у Синявиной.
Марья Петровна сцепляет пальцы на животе:
— Страшно, дочка. Еще как страшно. Я же ненамного старше тебя была. Но страх страхом, а дело делать надо. Я когда в прицел смотрела, я о чем думала. О том, что этот гад, если я его не сниму, продолжит землю мою топтать, продолжит убивать и насил… продолжит свои гнусные дела.
Мы еще долго разговариваем. Я спрашиваю про детали, про мелочи — как грели воду, как чистили оружие, как хоронили погибших, когда нельзя было нос показать из окопа. Оля записывает, и я вижу, как изменилось выражение ее лица — страх на грани паники исчез, появилась сосредоточенность настоящего репортера.
Когда объявляют конец антракта, мы едва успеваем поблагодарить ветеранов. Емельянов жмет мне руку — крепко, по-мужски:
— Хорошие вопросы задавал, парень. Приятно, что у нас растет такая молодежь!
— Спасибо вам, Александр Борисович, — говорю я искренне. — За всё спасибо.
В зале гаснет свет, начинается второе отделение, но я почти не смотрю на сцену. Перед глазами — лица ветеранов, их глаза, их руки, сжимавшие оружие. И мысль: в них, в этих лицах, глазах и руках, и есть правда о войне. Фильмы, книги, разговоры в интернете — они зачастую были правильные, но какие-то… картонные. А здесь — живая боль, живая память.
Концерт заканчивается овациями. Пионеры дарят ветеранам цветы, все фотографируются на память. Один из «орлят», прибывших с нами в Новороссийск — невысокий парнишка в очках по фамилии Гвоздев — оказывается фотокорреспондентом газеты «Салют, Орленок!».
Гвоздев снимает нас с Олей на новенький фотоаппарат «Вилия» рядом с Александром Борисовичем и Марьей Петровной. После того, как он заканчивает свою работу, говорит строго:
— Текст жду поскорее, так что ваньку не валяйте!
Еще раз тепло прощаемся с ветеранами и выходим на улицу. На часах 14.20, хотя кажется, что мы в Новороссийске так давно. Наш автобус припаркован неподалеку от Дома офицеров, пионеры толпятся рядом с ним.
К нам подходит Анна Андреевна.
— Ну что, юнкоры, материал собрали?
— Собрали, — отвечаю я.
Синявина кивает.
— Послезавтра репортаж должен быть готов, — сообщает вожатая. — В свежий номер «Салюта». Заодно с собой в Москву номера возьмете.
До отправления автобуса ровно час, и вожатые к неистовой радости пионеров объявляют свободное время в Новороссийске. Правила строгие: дальше чем на 500 метров от автобуса не отходить, ходить строго по двое, через сорок минут все должны вернуться к Дому офицеров.
Пионеры и вожатые по двое направляются в разные стороны. Кто-то решил сходить в парк, кто-то к фонтану. Но больше всего народа устремились к бочке с квасом и лотку с мороженым.
Синявина тоже тянет меня к мороженому, но я упираюсь:
— Погоди! Давай сначала в магазин заглянем.
— Ну хорошо, — она недовольно встряхивает гривой светлых волос, но все же идет рядом со мной к пешеходному переходу. Отсюда в конце улицы виднеется магазин «Продукты».
Мы входим в магазин, и я сразу понимаю, что далеко не все в СССР было так радужно, как мне представилось в «Орленке». Здесь очередь. Не меньше пятнадцати человек перед прилавком. Покупателей обслуживает полная продавщица в белом халате и чепце.
— Фуух, — выдыхает Синявина. — Почти никого. Должны успеть.
Помещение магазина достаточно просторное, освещено простыми светильниками. Пол покрыт голубоватой, слегка потемневшей плиткой. Под окном — кадушка с фикусом.
Становлюсь в очередь, Оля держится рядом со мной за компанию. Из-за спин покупателей стараюсь рассмотреть ассортимент.
С первого взгляда дефицита я не замечаю, но, присмотревшись, понимаю — все не так кучеряво в Новороссийске. Значительное место на деревянных полках за спиной продавщицы занимают трехлитровые банки с компотами — яблочный, грушевый, сливовый. Кроме того, целая полка отведена под пирамидки из консервов «Сельдь иваси», причем одного вида. Судя по пыли на крышках, эти банки стоят в магазине довольно давно.
Зато прилавки с хлебом и выпечкой радуют и зрение, и нюх: свежевыпеченный хлеб, золотистые батоны, крендельки, баранки, пирожные. В этом плане придраться не к чему — все идеально.
Ассортимент «молочки» меня не впечатляет: в стороне от прилавка — молоко в бидоне, в витрине — творог на развес, а вон и знаменитые треугольные пакетики «Молоко».