В салоне начинается какая-то движуха. Вожатые — наша Анна Андреевна и высокая костлявая девица из «Стремительного» — поднимаются со своих мест, идут в конец автобуса, долго там возятся, а затем начинают что-то раздавать пионерам. Что они раздают, становится понятно сразу.
— Еда!
— Наконец-то!
С последним воплем я полностью солидарен — наконец-то. Под ложечкой давно и основательно сосет: почти целый день на двух пирожках и пирожном. Пора, в самом деле, подкрепиться. Интересно, что там несут вожатые?
— Держи, Денис, — Анна Андреевна протягивает мне небольшой сверток, затем еще один, точно такой же. — А это Оле передай.
Вожатые следуют дальше, наделяя пищей оголодавших «орлят». Но что же там? Разворачиваю лоснящуюся от жира бумагу, и тут же мне в нос ударяет запах мяса. Рот мгновенно наполняется слюной. Вот она, товарищи! Советская колбаса. С салом. Значит, любительская.
Колбаса зажата между двумя кусками «бородинского». Все по-простому, ничего лишнего. И не надо больше ничего.
Кусаю. Мама дорогая! То, что я ел в 2026 году — это что было вообще? Что за продукт? Кто вообще мог назвать его колбасой? Вот она, колбаса!
Закрываю глаза, пытаясь осознать этот вкус. Он не навязчиво-яркий, как у знакомого мне продукта. Вкус советской колбасы — насыщенный, плотный и какой-то… деловитый что ли. Не могу объяснить. Это нужно пробовать! В этой колбасе ты сразу чувствуешь — вот оно мясо, вот оно — сало. И легкий привкус какой-то пряности. Кардамон, что ли.
Доедаю бутерброд, сминаю бумажку. В желудке разливается сытость — настоящая, основательная. А ведь бутер-то был совсем небольшой.
— Бумажки давайте.
Костлявая вожатая из «Стремительного» протягивает мне ведерко. Бросаю бумажку. То же самое делает Оля.
— Ребята, кто хочет пить, подходим сюда! — громко сообщает Анна Андреевна.
Пионеры тянутся в конец салона, где наша вожатая наделяет их живительной влагой.
— Ну, Денис, ты идешь? — нетерпеливо спрашивает Оля.
— Угу.
Поднимаюсь со своего места. Покачиваясь и опираясь на бока кресел, на которых сидят пионеры, направляюсь к Анне Андреевне.
Вожатая сидит на заднем кресле, держа в руках большой термос и пластиковый раскладной стаканчик.
— Держи стакан!
Беру в руки стакан, протягиваю ей. Анна начинает наливать питье из термоса, наклонившись так, что ворот рубашки с расстегнутой верхней пуговицей провисает, открывая волнующий вид две загорелые, плотные округлости. Удержаться, не наслаждаться исподтишка этим видом мог бы разве что буддийский монах.
Вожатая заканчивает наливать мне напиток и поднимает голову. Я отвожу взгляд слишком поздно. Идеальные по рисунку строгие скулы Анны розовеют.
— Ну, пей, раз пришел, — говорит она излишне строго для того, чтобы я поверил в ее строгость.
Одним долгим глотком осушаю стакан. В нем — яблочный сок.
— Спасибо, Анна Андреевна, — протягиваю ей стакан.
Вожатая принимает посуду и, — не думаю, что мне показалось, — касается пальцем моей руки.
— Дениска, ты как слон на водопое, — раздается позади голос Синявиной. — Долго еще? Попил — и иди. Я тоже хочу.
Пропускаю Олю в проходе и возвращаюсь на свое место несколько странной походкой — иду слегка согнувшись, будто у меня болит живот. Одну руку держу в карманах и оттопыриваю штаны.
Опустившись на свое место, облегченно выдыхаю. Впервые с того момента, как я попал в тело Дениски Матвеева, я ощутил эрекцию — и невероятно мощную. Подростковые гормоны, понятное дело. Но Анна Андреевна как же хороша!
Чтобы угомонить молодой организм, смотрю в окно, за которым мелькают деревья, спускающиеся со склонов будто горцы в зеленых папахах. Слева, за горами — Краснодар, а если ехать прямо, за Туапсе, то попадешь в Сочи, Сухуми, в Тбилиси. Можно и в Чечню, если есть желание.
Возвращается Синявина. Спокойно поднимаюсь (эрекции как не бывало) и пропускаю ее к окну. Как раз с возвышенности открывается великолепный вид. Потемневшее к вечеру море озарено все еще высоким, но уже заалевшим солнцем. Геленджикская бухта, Геленджик. Треть пути позади.
— Красиво, правда? — спрашивает Оля.
Я киваю. Мои прежние глаза видели много чудных закатов — в Турции, в Таиланде, во Вьетнаме, — но этот скромный закат над Геленджикской бухтой мне почему-то нравится больше.
Ребята устали. Многие спят, откинув головы на подголовники, или прикорнув на плечо товарища. После Геленджика начинает позевывать и Синявина. Наконец, не выдерживает и, свесив голову на грудь, засыпает. Копна светлых волос закрывает ее лицо.
Какое-то время я смотрю в окно через плечо Ольги, думая о своем. Творческие амбиции у меня были с раннего детства. В шесть лет начал писать, мечтал стать писателем. В подростковом возрасте к писательской мечте прибавилась еще одна фантазия — кино. Я захотел стать актером, режиссером или, на худой конец, сценаристом. Смотрел массу фильмов, даже книжки какие-то по этой теме почитывал.