Кажется, это все. У вожатых — матч поинт, к тому же, Владилен Львович на подаче. Трибуна все еще верит в нас и неистово скандирует:
— Пи-о-не-ры! Пи-о-не-ры!
Владилен подает на матч, и делает нам с Олей неожиданный подарок — он попадает в сетку. 10−9.
— Подавай на Анну Андреевну, — негромко говорю Синявиной. — За силой не гонись, главное — точность.
Разгоряченная, тяжело дышащая Оля кивает. Я отхожу, уверенный, что моя партнерша попадет в сетку или в аут.
Однако Синявина подает отлично. Анна с трудом принимает, Владилен мешкает у сетки, наносит удар слишком поздно и мяч, кружась, улетает в аут.
— 10−10! — орет Целиков. — Ровно! У пионеров появляется шанс на победу!
Мяч у Ольги. Она явно волнуется, вытирает тыльной стороной ладони струящийся по лбу пот. Подача. Мяч летит медленно и высоко — идеально для приема. Анна Андреевна запускает свечу, загорелое, мускулистое тело Владилена взмывает в воздух. Пушечный удар. Ну, что, все? Проиграли?
Кажется, нет! Ольга бросается вперед, падает на песок, вытягивает руки. Мяч касается ее пальцев, меняет траекторию и летит прямо на меня. Удар!
Просвистев мимо блока Анны Андреевны, мяч врезается в песок.
— Победа! — ревут пионеры.
Нас окружают. Целиков хлопает меня по плечу так, что я чуть не кашляю. Катя Бакадзе, забыв про собственный проигрыш, протягивает полотенце.
— Молодцы, ребята! Вожатых в «Звездном» еще не обыгрывали, правда, Владилен Львович?
Владилен, вытирая пот со лба, подходит к нам. Лицо серьезное, но злобы нет и в помине.
— Классно играешь, Денис. Где научился?
— Во дворе с пацанами, — отвечаю я.
— Молодец! — он протягивает руку. — Как-нибудь еще сразимся.
Жму ладонь вожатого, — крепкое, мужское рукопожатие.
— Спасибо, Владилен Львович.
Анна Андреевна, говорившая о чем-то с незнакомой мне высокой девушкой, подходит к нам.
— Ну, вы даете, юнкоры! — смеясь, говорит она. — Кто бы мог подумать! Особенно от тебя, Денис, не ожидала. Оля-то девочка спортивная.
«Ну, да, а я — тощий дистрофан», — думаю я, но отвечаю:
— Спасибо, Анна Андреевна.
Матч закончен, эйфория от победы пионеров спадает и ребята стайками тянутся в корпус — многим надо успеть принять душ до ужина.
Я нахожу свою футболку, вытряхиваю ее от пыли, надеваю на разгоряченное тело. А вот и мои сандалии! Начинаю обуваться.
— Денис!
Оборачиваюсь. Алиса Селезнева. А прямо за ее спиной маячит прыщавая рожа Швабрина.
— Ты здорово играл, — говорит Алиса.
— Спасибо, — отзываюсь я.
Застегиваю ремешок на сандалии, и поднимаюсь. Анастас глумливо улыбается, пользуясь тем, что Селезнева не видит.
Алиса явно чего-то ждет, и я знаю, чего. Листок с ее стихотворением лежит в заднем кармане моих шорт, если, конечно, он не выпал во время игры.
— Слушай, — говорю я, собираясь с мыслями. — Я тут пока был в дороге на Новороссийск, прочел твое стихотворение.
Швабрин, вытаращив на меня свои бесстыжие глаза, проводит пальцем по шее — весьма доходчивый жест. Анастас ждет, что сейчас я на корню зарублю стихотворные потуги девчонки, унижу ее, после чего наша «Сидни Суини» рухнет в его объятия.
— Правда? — вспыхивает Алиса. — А вот и зря, Денис! Я, честно, уже передумала и понимаю, что стих плох…
— Стихи вовсе не плохие, — весомо говорю я. — Более того, они очень даже неплохие.
Лицо Алисы вспыхивает таким искренним удовольствием, что мне на миг становится неловко. Кажется, ещё чуть-чуть — и она бросится меня обнимать от радости. Я ее прекрасно понимаю — человеку творческому нет ничего дороже, чем похвала его творчества. Анастас за спиной Селезневой багровеет так, что ядерное содержимое его прыщей начинает светиться.
— Правда? — выдыхает Алиса. — Ты правда так думаешь? Или просто чтобы меня не обидеть?
Я мысленно вздыхаю — до чего же предсказуемы эти начинающие поэты!
— Правда, — я достаю из кармана сложенный вчетверо листок, слегка влажный от моего пота. — Слушай, тут главное не рифма даже, хотя с рифмой у тебя порядок. Тут главное — искренность. Ты пишешь про море так, будто оно живое. Это чувствуется.
Алиса берёт листок, смотрит на свои строчки так, будто видит их впервые.
— А я думала… Мне в четырнадцатом отряде говорили, что это наивно и вообще…
— Кто говорил? — усмехаюсь я, косясь на корчащегося от злобы Анастаса. — Есенин или Пушкин?
Селезнева прыскает, по-девчоночьи прикрыв рот ладошкой. Очевидно, после похвалы Сергея Владимировича Михалкова я для Алисы — большой авторитет. Но мне и этого мало — не понимая, что за бес в меня вселился, продолжаю дразнить Швабрина.