— Ты уже забыл, как в начале смены я тебя разбил в пух и прах? — подтверждает мою догадку приятель. — А тут вдруг такие финты выделываешь, что даже Владилена Львовича сделал.
Мы спускаемся по лестнице, и я лихорадочно соображаю, что бы такое соврать. Правду ведь не расскажешь — сорок лет жизни в другом веке, дворовый волейбол, просмотр тысяч матчей по телевизору… В результате ничего лучше старой, уже использованной ранее отмазки, мне придумать не удается.
— Понимаешь, Коль, — начинаю осторожно. — Я же утонул тогда. И после этого… ну, как будто что-то в голове щелкнуло. Я будто другим человеком стал.
Ларионов смотрит на меня с сомнением, но потом его лицо озаряется догадкой:
— А, я понял! Это как в книжках про индейцев — перед смертью человек видит всю свою жизнь, а если выживает, то становится мудрее!
— Видимо, так, — соглашаюсь с облегчением. — Давай считать, что я просто повзрослел. Не каждый же день тонешь.
Подумав немного, я добавляю, глядя на Кольку:
— Только ты, слышь, не вздумай… того…
Ларионов ржет и хлопает меня по плечу:
— Нее, чем тонуть, как ты, я лучше без волейбола обойдусь.
Глава 16
Мы входим в столовую. Столы уже накрыты — сегодня здесь дежурит третий отряд. Народу пока мало, но минут через двадцать пионеры подтянутся.
Колька замечает Катю Бакадзе, которая в одиночестве хлебает суп харчо. Ларионов направляется к своей зазнобе, я же следую на свое место в конце стола. Толстушки еще нет, и я надеюсь в тишине и покое отдать должное мастерству орлятских поваров. К тому же, после волейбола есть хочется зверски.
Первым делом — суп харчо. Наливаю половником тарелку до голубой каемки. Горячий! Беру кусок бородинского хлеба, ложку и начинаю есть.
Ммм! Кто-нибудь мне скажет, как так получилось, что в советском пионерлагере в 1974 году подают суп в сто раз вкуснее, чем в самом лучшем ресторане Москвы в 2026 году? Да что там Москвы! Я и в Париже не ел лучше, и в Бангкоке, и даже в столь любимых многими моими бывшими современниками США.
Да, в Америке довелось однажды побывать. Моей жене вручили так называемый Порнооскар за лучшую лесбийскую сцену, пришлось ее сопровождать. Побывали в Нью-Йорке и в Лос-Анджелесе, где как раз и состоялась церемония награждения.
В «Городе ангелов» по незнанию забрели с Ангелиной в черный район. Приземистые такие домики, больше похожие на вагоны или снятые с грузовиков будки. И вокруг трутся эти, ну, как их там называют, афроамериканцы. Жарища, пыль, как в Африке. И ребятки темнокожие сидят на покрышках или стоят, прислонившись к стенам «будок». Курят, жуют что-то, нюхают. Рядом с мазафакерами — их телки. Толстенные бабищи с выпученными глазами. Но одна была ничего так девка, довольно стройная в короткой юбчонке, мало что скрывающей. Пышная прическа, розовая футболка с надписью по-английски: «Нэнси».
Один из пацанов приметил мой взгляд на девицу и кричит:
— Yo, Snowball! Wanna trade chicks? («Йоу, снежок! Не хочешь махнуться телками?»). (англ.).
Геля, которая английский так и не выучила, шепчет мне на ухо:
— Что, что он сказал?
— Ничего, — отвечаю, сжимая в кармане выкидной нож. Хороший такое ножичек, авторская работа, у одного русского мастера заказал. На деревянной рукоятке попросил вырезать звездолеты.
Так вот, сжимаю я этот нож со звездолетами, а сам жену за руку тащу к выходу из тупичка. К счастью, мазафакеры только поржали, а темнокожая красотка «Нэнси» еще и крикнула вдогонку:
— Call me, handsome! I’ll blow you for 20 bucks! («Позвони мне, милый! Отсосу за двадцать баксов!»).
Я порадовался, что Геля оказалась настолько неспособной к изучению иностранных языков…
В общем, в штатах меня потрясло несоответствие ожиданий, почерпнутых из голливудских фильмов, и суровой реальности. Бомжи, наркоманы, запах мочи… Впрочем, не будем об этом думать за столом.
Уплетая суп харчо, я мысленно пытаюсь восстановить его рецепт. На мой взгляд, получается довольно точно: говядина, рис, картошка, лук, чеснок, немного томатной пасты, соль, перец, лавровый лист, хмели-сунели. Все просто, но как же вкусно!
Что ж, теперь — второе. Ужинать так ужинать. Набираю тарелку гречки, добавляю из соусника подливку, кладу на гречку большую котлету. Пока я разбирался с первым блюдом, за столом собрался весь десятый отряд. Слева от меня, как всегда, взгромоздилась Зоя Говорова, напротив сидят Оля Синявина и Катя Бакадзе.
— Дениска, — вдруг громко говорит Зоя. — Вот смотрю я на тебя и поражаюсь.
Ложки тут же перестают стучать, знакомые лица ребят оборачиваются к нам с Говоровой.