— И чему ты поражаешься? — тревожно спрашиваю я.
— Ты так много ешь, но при этом такой тощий. Почему так?
Ого! Мне показалось, или это скрытая издевка? Дескать, ты из нищей семьи, и здесь, в «Орленке», набрасываешься на еду, как голодающий с Поволжья. Толстуха, видать, затаила на меня злобу за то, что ее отшил.
Я смотрю на Олю Синявину, и понимаю, что та восприняла слова Говоровой именно так, как я подумал: бедняга, только в «Орленке» досыта наелся. Если бы я был не Серегой Савиным из 21 века, а худеньким парнишкой Дениской Матвеевым, мои уши наверняка бы уже запылали, как красные флаги: для пацана такие вещи унизительны.
— Знаешь, Зоя, — медленно говорю я, нарочито отправляя в рот кусок котлеты. — у меня просто обмен веществ, или, по-научному, метаболизм хороший. Я могу есть сколько угодно, и при этом не заплываю жиром.
Толстое лицо Говоровой багровеет, а за столом раздаются смешки. Синявина с трудом сдерживается, чтобы не прыснуть. В какой-то мере мне жалко Зою, но она получила по заслугам.
«Вечерний огонек» десятого отряда посвящен предстоящему походу.
— Итак, товарищи, — официально начинает Владилен Львович. — Завтра мы с вами, а также с нашими уважаемыми коллегами из четырнадцатого отряда, отравляемся в незабываемый однодневный поход на гору Пляхо. Ночевать будем в палаточном приюте «Звездный».
— Как Пляхо? — возмущается Гоша Караскин, невысокий худенький блондинчик в очках. — Я думал, мы пойдем на Индюка!
— Индюк — это слишком сложная для вас гора, ее покорим в следующим раз, — строго говорит вожатый. — И прошу тебя, Гоша, меня не перебивать. Пляхо — маршрут серьезный, уж поверьте мне, и, я буду очень удивлен, если никто из вас на полпути не начнет канючить и проситься обратно.
Пионеры смеются, но как-то не очень уверенно. Владилен Львович коротко рассказывает о безопасности и правилах поведения, которые в общих чертах сводятся к следующему — отходить от группы категорически запрещено.
— А снаряжение? — спрашивает все тот же Гоша. Ему отвечает Анна Андреевна:
— Снаряжение и провизию всем участникам похода выдадут завтра утром. На этом все, ребята. Идите по своим комнатам и хорошенько отдохните, завтра нам всем предстоит тяжелый день.
С «вечернего огонька» Анна, надевшая сегодня короткие синие шортики, плотно облегающие ее изумительную попку, уходит под руку с Владиленом. Я, сидя на диванчике рядом с Колькой, смотрю вожатым вслед. Перед тем, как выйти за стеклянную дверь, Анна оборачивается, находит меня глазами. Так и знал, что обернется.
— Везет тебе, — шепчет Колька. — И Синявина на тебя заглядывается, и Алиса, и Анька.
— Не называй вожатую Анькой, — нравоучительно говорю я. — И на тебя тоже будут заглядываться.
Он лыбится и толкает меня в плечо. Встаем, коротко прощаемся с членами нашего отряда и отправляемся по лестнице на третий этаж, в свою родную комнату 217.
Как там сказала «Анька»? «Хорошенько отдохните»? Ох, чувствую я, устроят мне нынче ночью Швабрин и Погосян хорошенький отдых!
В 217-ой, дождавшись своей очереди к рукомойнику, быстро чищу зубы, умываюсь и залезаю на свой ярус. Гурина еще нет, видимо, задержался на «вечернем огоньке» своего отряда. Зато Анастас и Самвел тут как тут, но ведут себя смирно. Оба лежат в своих постелях. Швабрин грызет добытое где-то яблоко, Погосян читает журнал на армянском языке. Надо же, какая идиллическая картина! И на меня не смотрят, будто и не существует в этом мире Дениски Матвеева.
Что ж, будем надеяться, ночь пройдет спокойно. Переворачиваюсь на спину и, закинув руки за голову, смотрю в белоснежный потолок. Ребята внизу включают воду, стучат подошвами шлепанцев, смеются. Колька Ларионов принимается пересказывать Лене Рыльцову и Сереге Зябликову крапивинскую «Тень каравеллы». И безбожно привирает при этом!
— Владик влюбляется в соседнюю девочку Майку и мечтает прокатить ее на самодельном деревянном самокате. Чтобы доделать самокат, он крадет на базаре подшипник, — бубнит Колька.
— Ну, так он «чпок-чпок» Майке сделал? — слышится глумливый голос Анастаса.
Большинство ребят в комнате ржут. Колька обиженно продолжает:
— Да нет же! Там о другом! Соседский мальчик Толька выслеживает Владика и забирает спрятанный подшипник. Теперь Владик не сможет прокатить Майку на самокате.
Рассказывает Колька на редкость неинтересно. Постепенно его бубнеж как бы отдаляется от меня, а затем, и вовсе, затихает.
Зато я вижу другого Владика — Владика Касторнова, моего дружка из «лихих 90-х». С Владиком мы познакомились в седьмом классе, он перевелся из другой школы. Поначалу Касторнов показался эдаким московским мажором, но после того как Владик помог мне отмахаться от двух школьных хулиганов-чеченцев, мы сдружились.