Матвеев что-то хотел сказать, но Анна Андреевна его прервала:
— Ничего не говори. Просто подойди.
Денис подошел. Вроде бы смущенный, как подросток, но, с другой стороны, уверенный и твердый, как взрослый мужчина. От него приятно пахло костром и травой.
— Ты странный, Денис, — не выдержала Анна Андреевна. — Не такой, как другие. Я заметила это еще в первый день.
Он, казалось, опешил:
— Странный? В каком смысле?
— Ты как будто взрослее, чем кажешься, — с трудом подбирая слова, сказала вожатая. — Не могу объяснить… Словно в тебе живет еще одна личность — более зрелая, умная и… сильная.
На этот раз он не растерялся, и пожав плечами, сказал что-то вроде:
— Анна Андреевна, я не понимаю, что вы имеете в…
Но она не дала ему договорить. Подчиняясь тому сильнейшему притяжению, что начало формироваться в Анне Андреевне еще с того дня, как утонувшего Дениса вытащили из моря, она шагнула к нему, прижалась к его груди. Матвеев не отстранился. Напротив, он тут же опустил руки ей на талию, а под его футболкой вожатая ощущала взволнованное колыхание сильной юношеской груди.
Губы Дениса коснулись ее губ, и тело Анны Андреевны, все ее естество отозвалось на этот поцелуй. Ниже живота стало горячо, и Денис тут же это почувствовал. Его руки немедленно оказались на ее ягодицах, пальцы впились в кожу.
С трудом сдерживая стон, Анна Андреевна издала тихий, утробный звук. Ее пальцы проникли под футболку Дениса, заскользили по коже, впиваясь в нее ногтями. Матвеев вздрогнул, и вожатая почувствовала, как его затвердевший орган уперся ей в живот.
«Неужели сейчас он будет во мне?» — мелькнула в голове Анны Андреевны внезапная, стыдно—манящая мысль, заставившая ее ноги подкоситься. Схватив Дениса за руку, она увлекла его за дуб, к созданной самой природой мягкой мшистой перине. Созданной для них — для Дениса и Анны.
— Ты не забыл ту штучку? — уже находясь на грани утраты всякой осторожности, шепнула она.
Денис что-то ответил, но Анна Андреевна уже не слушала.
Она опустилась на мох, увлекая его за собой. Ситцевое платье задралось, обнажив стройные, загорелые ноги. Пальцы Дениса тут же заскользили вверх по нежной, горячей коже. Чувствуя, как его руки нащупали трусики, потянули вниз, обнажая само ее естество, Анна Андреевна изо всех сил сжала губы, чтобы сдержать рвущийся из груди стон.
Денис снова смог поразить ее. В отличие от тех немногочисленных парней, с которыми ей довелось бывать раньше, Матвеев не поспешил суетливо и грубо войти в нее, заботясь только о своем удовольствии. Нет! Денис потряс Анну Андреевну тем, что сначала припал ртом к ее, как говорили в старину, лону.
Она как-то раз читала о таких вещах в заграничном журнале, который ей дала «строго секретно» знакомая вожатая, проведшая детство в ГДР. Читать было невероятно волнительно, сразу захотелось испытать что-то подобное, но признаться в этом желании Анна Андреевна боялась даже самой себе. И уж тем более, она никогда не попросила бы ласкать ее языком своих прошлых партнеров.
Но Денис дал фору даже ГДРовскому журналу! Когда его язык проник в нее, Анна Андреевна изогнулась, издала утробный стон, а ее ногти вцепились в спину парня.
Потрясающее, неведомое раньше наслаждение сотрясло тело вожатой, после чего она ослабела, безвольно раскинувшись на мшистой подстилке. В свете луны ее тело, казалось, светилось, и Денису был виден каждый изгиб, каждый закоулок.
Он оторвался от ее лона и, стоя перед ней на коленях, умелым движением надел на орган презерватив. Анна Андреевна лежала, закрыв глаза, но она знала, что сейчас произойдет, из-за чего ее тело мелко подрагивало в предвкушении.
Она не ошиблась: руки Дениса опустились на ее бедра, а затем, когда она уже собиралась открыть глаза, он негрубо, но решительно и властно, по-взрослому, по-мужски, вошел в нее.
Все продолжается недолго — какие-то минуты, но я убежден, что запомню этот момент навсегда. Я быстро снимаю презерватив, с радостью замечаю, что он не порвался, не слетел — молодцы, работники «Баковского завода резиновых изделий»! Завязав резинку, прячу ее глубоко в мох — стыдно, конечно, уродовать чистейшую горную природу, но да что поделать.
Анна все еще лежит передо мной, небывало прекрасная в своей лунной наготе, и я невольно думаю, что с наслаждением взял бы ее еще раз, но, — увы! — презерватива больше нет.
Вожатая садится, прикрывает упругую грудь, кивает на лежащее неподалеку платье:
— Подай, пожалуйста.
Я выполняю ее просьбу. Мы быстро одеваемся. В лесу — тишина. Ни ветерка, ни треска веток, ни уханья сыча. Все спят.