— А, ты здесь?
Поднимаю голову. Жорка Серебряник. Пришел собирать рюкзак: Борис и Леонид уже забрали свои вещи и, по всей видимости, навсегда, покинули палатку.
Черные глазки Серебряника так и бегают. Думаю: а не взять ли охламона за грудки, не спросить ли жестко: «Что ты видел ночью, стервец? Признавайся!».
Забрасываю в рюкзак полотенце, затягиваю веревку. Ну, вот и все. Прощай, палатка в лесу, спасибо за гостеприимство. Закидываю «Колобок» на плечо, не удостоив Жорку лишним взглядом.
Ребята уже строятся в колонну по двое. Хочу прошмыгнуть мимо Анны Андреевны незамеченным, но какое там!
— «Собрал рюкзак»? — едко спрашивает вожатая. — Становись с Говоровой, поможешь ей идти, если что.
Склонив голову, нахожу свое место в строю. Толстушка смотрит на меня искоса, но в ее глазах нет ни капли привычного ехидства. Наверное, устала за время похода.
Последним из палатки выскакивает Серебряник — смотрите-ка, как припозднился, бедный. Шпионить за людьми по приказу Швабрина — дело нелегкое, конечно.
Рэм Иванович загоняет Жорку в строй. Ребята в последний раз проверяют лямки рюкзаков, после чего Генка Целиков, — постоянный горнист десятого отряда, — дает сигнал «в дорогу!».
И вот мы снова в пути. Лесная тропа вьется между деревьями, солнце пробивается сквозь кроны, пятнами ложится на землю. Идем бодро, но без прежнего энтузиазма. Чувствуются, что ребятам, в отличие от меня, хочется поскорее в «Орленок». Оно и понятно: обед в столовой, горячий душ и теплая, мягкая постель — дело хорошее. Я тоже был бы в полной мере этому рад, если бы не Анастас и его армяне.
Зоя Говорова, несущая практически пустой рюкзак, идет на удивление легко для своей комплекции и даже успевает поглядывать на меня. Любуется, наверное, — я давно заметил, что толстушке Денис, этот пятнадцатилетний Брэд Питт, очень нравится.
— Дениска…
Вот, начинается!
— Ну? — спрашиваю, не удостоив Говорову даже взглядом. Не нужно ей давать даже тени надежды: зачем делать бедняжке больно?
— А ты уже решил, какой номер будешь показывать на прощальном концерте?
Прощальный концерт? Еще одна новость! Как жаль, что память Дениски почти отключилась: в такие моменты чувствую себя как слепой перед включенным компьютером.
— Нет, пока не решил, — выдавливаю из себя.
Откровенно сказать, выступления на пионерских утренниках — не мой конек, тем более, сейчас, когда голова постоянно забита Швабриным и теми каверзами, что он мне готовит.
«Скорее бы в Москву! — с некоторой досадой думаю я. — Пора уже завершать орлятское детство».
Но детство не завершается. Услышав наш с Говоровой разговор, к нам тут же пристраивается Оля Синявина. Юнкорка и будущая звезда журналистики сегодня в коротких шортах и в футболке с надписью «Орленок». Шортики весьма беззастенчиво открывают стройные, загорелые и прилично так поцарапанные о ветки и траву, ножки. Я в очередной раз ловлю себя на том, что разглядываю ноги Синявиной немного дольше, чем следовало бы.
— Я думала с Войлоковым танцевальный номер показать, но он мне все ноги оттоптал. Медведь настоящий, — сообщает Синявина, вздыхая. Взгляд ее при этом направлен на меня, и двойного толкования он не требует: все понятно, девушка нашла своего идеального партнера.
Зоя Говорова сердито сопит, но помалкивает. Все как обычно в мире женщин: появилась более статусная, да простят меня девчонки за мысленное выражение, самка, и стоящей на низшей ступени иерархии приходится убираться прочь.
Оля ждет от меня чего-то, но я шагаю молча, внимательно смотря себе под ноги — зацепиться ногой об корень и полететь с рюкзаком носом в землю — милое дело. Двое из нашей группы — Колька Ларионов и длинновязый парнишка из четырнадцатого отряда — уже по разу проследовали этим курсом, вызвав недовольство вожатых и смешки товарищей-орлят.
— Денис, а ты не хочешь станцевать со мной на прощальном концерте? — спрашивает Оля.
Лицо Зои Говоровой багровеет так, что мне становится за нее страшно — не случился бы у девчонки инфаркт.
— Я танцую еще хуже, чем Войлоков, — отзываюсь я.
И на этот раз ни на йоту не вру. Танцы — это, можно сказать, моя детская травма. А, вернее сказать, подростковая.
Все случилось в далеком во всех возможных смыслах 1998 году. Страна ощутимо для всех катилась в тартарары. Зарплату матери не платили месяцами, в нашем древнем холодильнике ЗиЛ вместо мяса, рыбы и молока хранились макароны и огромные огурцы-дирижабли, которые каким-то удивительным образом не раз спасали москвичей «в дни бед народных».