Но я не даю ему этого сделать. Включаю фонарик и направляю луч прямо в физиономию здоровяка. Парень слепнет, отшатывается и в ту же секунду я со всей силы бью его фонарем по темечку. Армянин оседает на пол, не издав ни звука.
Не дав остальным опомниться, спрыгиваю с кровати. Второй армянин — тоже крепкий парень — пытается схватить меня, но я резко ухожу вниз и, выбросив фонарик вперед, словно шпагу, бью его в пах. Он хрипит, складывается пополам, и тут же получает удар локтем по затылку.
Два противника вырублены, но силы еще далеко не равны.
Пионеры проснулись и в молчаливом ужасе наблюдают со своих кроватей за разворачивающимся перед их глазами побоищем. Вступиться за Дениску, впрочем, опять некому.
— Ах ты гнида, — рычит Анастас. — Я тебя на куски порву, и плевать на все!
Я отскакиваю к окну, прямо как во время первой битвы со Швабриным. Мои противники наступают на меня, но я замечаю, что армяне уже далеко не так боевито настроены. Шакал Никол, в глазах которого — смесь злобы и страха, и вовсе, старается держаться подальше к двери.
Но вот Анастас ослеплен ненавистью, кажется, он даже не замечает фонарик в моей руке.
— Анастас, — говорю я, стараясь придать своему голосу миролюбие. — Послушай, это же не наш метод. Ты же пионер!
На мгновение Швабрин замирает, затем издает гаденький смешок:
— Да пошел ты со своей пионерией! Еще скажи, что дедушка Ленин запретил набить тебе рыло!
Так вот оно что! Только теперь я понимаю истинную сущность Швабрина! Этот говнюк, получивший путевку от школы, от района за успехи в спорте, держит за пазухой фигу. Он — ненастоящий пионер, он — ренегат. Такие в годы войны становились полицаями, власовцами. И дружки его, похоже, такие же.
Злость — настоящая, холодная, лютая, — заполняет мою душу, все мое естество — сверху донизу.
Не дожидаясь, пока мои враги сомкнутся надо мной, я бросаюсь вперед и, размахнувшись, наношу удар. Фонарик врезается точно в челюсть Швабрину, но на этот раз Анастас успевает выбросить вперед свой здоровенный кулак. Сергей Савин, скорее всего, выдержал бы этот сильный, но непрофессиональный удар толкателя ядра, однако Дениска Матвеев — это не Сергей Савин.
До того, как свет в моих глазах померк, я слышу крик Кольки Ларионова:
— Владилен Львович, вы только посмотрите, что здесь творится!
Мама! Ма-а-ама! Вода рвется в нос, а мне нужна не вода, нет, не вода. Мне нужен воздух! Я хочу дышать. Мама, как же я хочу дышать! Дышать носом, дышать ртом! Я хочу дышать, хочу!
И я вдыхаю…
Я думал, если вдохнуть воды, то ты умрешь, но, оказывается, это не так. Я отрываю глаза… и с трудом верю, что я их открыл.
Передо мной лежит девушка, и эта девушка она… она голая. На ней нет никакой одежды! И она очень красивая, очень! Прямо как Оля Синявина. Хотя я никогда не видел Олю… Ну, без одежды.
Правда, лицо у этой девушки испуганное. Она как будто увидела привидение. Или там человека, восставшего из мертвых. При этом, она смотрит прямо на меня. Глаза расширенные, потрясенные.
— Сергей Станиславович! — кричит красавица, но не Оля Синявина. — Что с вами?
Но почему, почему она обращается ко мне как к какому-то Сергею Станиславовичу⁈ Я вовсе не Сергей Станиславович! Я Денис Матвеев, 15 лет! Москва, СССР! Я только что был в «Орленке»!
Я отвожу взгляд, мои глаза устремляются куда-то вниз. Я вижу голую мужскую грудь — она вроде как чужая, но при этом она почему-то… моя. А ниже мой… ну… писюн. Только он опять мой, но как будто не мой. Он большой, просто огромный, и он… стоит…
А еще…. Еще мой писюн торчит из ну… ну, как сказать… из письки этой девушки.
О! Что опять со мной? В глазах чернеет…
— Сергей Станиславович! — крик девушки доносится до меня как через толстую подушку.
Инстасамка подери! Что это? Мне приснилось, что настоящий Денис Матвеев, пионер из «Орленка», попал в мое тело, тело сорокадвухлетнего порноактера Сереги Савина? Попал в тот самый момент, как Серега принял «королевскую смерть», находясь в юной коллеге Алисе Зятько?
Так это был сон, или? Или Денис, и правда, попал в меня? Бедный малый, как я ему сочувствую! Но все же это лучше, чем просто смерть.
Я сажусь, ощущая боль во всем теле, осоловело оглядываюсь.
О, черт!
Прямо напротив меня стоит больничная койка, на которой, накрытый белой простыней, возлежит ни кто иной как Анастас Швабрин собственной персоной. Глаза Швабрина закрыты, челюсть закована в гипс, а к мощной руке толкателя ядра подведена капельница.
«Он жив вообще? — в изумлении думаю я. — И где мы? Это больница?».