Да, это больница. Больница пионерлагеря «Орленок», и я лежу в одной палате со своим непримиримым врагом. Враг повержен и как будто бы даже обездвижен, что, безусловно, хорошо.
Но что со мной?
В некотором испуге задираю простынку, которой я укрыт, осматриваю свое тело. Ноги-руки, кажется, целы, и на них даже нет синяков. Еще один приятный момент — на мне есть трусы. Если я решу бежать из этой палаты, по крайней мере, не придется светить голым задом и причиндалами.
Мало-помалу туман в моей голове проясняется, и я начинаю понимать, что же все-таки случилось. Похоже, я сломал Анастасу челюсть, поэтому он упакован в гипс. Швабрин в последний момент успел меня жестко вырубить — впрочем, чтобы жестко вырубить такое тщедушное тело, как у Дениски, ни Тайсоном ни Роем Джонсом быть не обязательно.
Нельзя исключать, что в соседней с нами палате лежат избитые мною армяне.
Но что теперь? Меня выгонят из «Орленка»? Исключат из пионеров? Или сразу — в колонию для несовершеннолетних?
Смотрю на лежащего в отрубе Швабрина — смотрю на удивление беззлобно, — и думаю:
«Вот что тебе стоило не лезть ко мне, олух ты прыщавый».
Но сделанного не воротишь — придется иметь дело с тем, что есть.
Дверь палаты открывается, входит женщина в белом халате. Медицинская сестра — полная, лет сорока, с усталыми добрыми глазами. У нее в руках поднос с какими-то склянками.
— Ну, как себя чувствуешь, герой? — говорит она не то с осуждением, не то с сочувствием.
Я прислушиваюсь к своим ощущениям. Голова гудит, во рту — металлический привкус, но в целом, жить можно.
— Голова, — выдавливаю я сиплым голосом.
— Неудивительно. Тебя вчера сюда принесли без сознания, с подозрением на сотрясение. Врач посмотрит, скажет точно. — Сестра ставит поднос на тумбочку, возится со склянками. — А пока выпей вот это.
Она протягивает мне какую-то микстуру. Я послушно глотаю горькую жидкость, морщусь.
— А с ним что? — киваю на Швабрина.
Сестра бросает на Анастаса короткий взгляд.
— Челюсть сломана, сотрясение. Говорить не может, ходить пока — тоже. Но поправится. — Она осуждающе качает головой. — И из-за чего только вы, мальчишки, деретесь? Не могли по-хорошему разобраться? Из-за девчонки, небось?
Я молчу. Что я могу ей сказать? Что Швабрин меня третирует с первого дня в лагере? Что привел армян, чтобы устроить мне темную? Что я защищался? Слишком долго рассказывать… Да и она ведь всего лишь медсестра, а не директор лагеря и не милиция.
При мыслях о директоре лагеря и милиции меня начинает слегка потряхивать. Медсестра замечает это, кладет мне руку на лоб.
— Температуры нет. Да ты не трясись так, все будет хорошо. И с тобой, и со всеми остальными.
Улыбнувшись мне ласковой, почти материнской улыбкой, сестра выходит. Я остаюсь в палате один, если не считать бесчувственного Швабрина.
Я лежу, таращась в белоснежный потолок. Посещение медсестры не сильно меня успокоило. Как ни крути, а дело рук моих — вон оно, лежит на кровати, подключенное к капельнице. И я ощущаю свою вину за случившееся в большей степени, чем должен бы: ведь я не пятнадцатилетний мальчик, мне сорок два года, неужели я не мог как-то уладить эту заваруху миром?
— Ага, уладишь тут! — бурчу я, вспоминая вчерашнюю ночь. — Если бы не Колька Ларионов, вовремя приведший Владилена Львовича, я, вполне возможно, сейчас в коме бы валялся. Отпинали бы армяне за милую душу. Особенно шакал Никол.
Вдруг ручка на двери начинает шевелиться. Кто же там? Неужели Колька Ларионов — легок на помине? Нет! Ничего себе!
Я сажусь на постели. В палату входит Алиса Селезнева. Тихонько прикрывает дверь, закрывает защелку. С ужасом и явным отвращением смотрит на поверженного Анастаса.
— Привет!
Улыбаясь, Алиса подходит к моей кровати и садится на самый краешек.
— Ну, как ты?
— Да вроде неплохо, — отвечаю я. — Голова вот только…
— Денис! — перебивает она. Глаза Алисы блистают загадочным огнем. Такой огонь я видел недавно, но он исходил из глаз другой женщины — Анны Андреевны. — Денис, послушай, я все знаю! Знаю, что ты дрался со Швабриным и его, — она замялась, подбирая слово. — наемниками из-за меня. Дрался, как настоящий рыцарь!
Я смотрю на Алису не моргая, в очередной раз поражаясь ее самомнению. Ох уж мне эти девчонки! Если говорить точно, то дрался за нее как раз Швабрин, а вовсе не я. Я просто защищал себя, свою, как говорили в старину, жизнь и честь.
— Правда, что ты дрался за меня? — спрашивает она, накручивая на палец каштановую прядь.
На нашей орлятской «Сидни Суини» — короткая синяя юбочка, открывающая ее стройные, поцарапанные в походе, ножки. Сверху Алиса надела светлую блузку, выгодно подчеркивающую ее изумительную, большую и, — даже по внешнему виду понятно, — невероятно упругую, грудь.