Анна Андреевна тихонько стучит в дверь.
— Войдите! — раздается уже довольно хорошо знакомый мне приятный, но строгий голос.
Мне сорок два года, я — попаданец, бывший порноактер, бывший боксер-любитель, прошедший огонь и воду… но сердце мое все-таки уходит в пятки. Хочется развернуться и драпануть по лестнице, а затем — прочь из «Орленка». Мне пора в большой мир, где с моими знаниями меня наверняка ждет удивительная, полная приключений, жизнь.
Думаю, если бы рядом со мной не было Анны Андреевны, наверное, я бы сбежал. Но — я не мог подвести свою вожатую, не мог подвести ту, что подарила мне «лесную луну».
Мы входим. Кабинет просторный, но не помпезный. Массивный письменный стол, на нем — советский флажок на подставке, телефон с круглым диском, стопка папок. Вдоль стен — стеллажи с книгами (сразу бросаются в глаза золотистые буквы «Ленин» на корешках), на окнах — кремовые тюлевые занавески.
У окна, словно бы спрятавшись за раскидистым фикусом, стоит Юрий Васильевич Бураков. Сегодня он не в костюме, а в простой светлой рубашке, рукава которой он подвернул. Выражение лица директора не обещает мне ничего хорошего: Бураков выглядит разозленным и усталым. Под глазами — синие круги, щеки небритые, волосы взлохмачены.
— Здравствуйте, Юрий Васильевич, — робко говорит Анна Андреевна. — Я привела…
— Да-да, Матвеев, — перебивает Бураков, пристально глядя на меня. — Присаживайтесь оба.
Мы садимся на стулья для посетителей — массивные, надежные, обитые красным войлоком. Директор не спеша обходит дубовый стол, тяжело опускается в кресло, некоторое время смотрит на нас усталыми глазами.
— Ну и заварил ты кашу, Матвеев, — наконец произносит он. — У самого-то как самочувствие? Жить будешь?
— Буду, Юрий Васильевич, — тихо отвечаю я.
— Бу-удешь, — протяжно говорит он. — А вот у Швабрина — перелом челюсти. Да и у Баграмяна и этого, как его…
— Змеяна, — подсказывает Анна Андреевна.
— Да, Змеяна. У них тоже дела обстоят плачевно. Как такое могло вообще произойти? Здесь, в «Орленке»⁈
На шее Буракова раздуваются вены — он явно очень, очень сердит.
— Вы же пионеры, вы — орлята! — директор в сердцах бьет по столу двумя кулаками. Впрочем, не очень сильно. — Где товарищество? Где плечо, подставленное другу? А если война? Если война, Денис?
Я молчу, повесив нос. Что тут скажешь? Разве что правду: негодяй Швабрин с первого дня прицепился к слабосильному Дениске, всячески его третировал. Когда Денис, ставший вдруг мужественнее и сильнее, дал агрессору отпор, Анастас привлек на свою сторону армянских подростков, которых хашем не корми, а дай кому-нибудь намылить шею.
Но я молчу. Ябедничать я не собираюсь. Тем более, при Анне Андреевне. Понимаю, что это — натуральное ребячество, глупость, но все же.
Директор делает паузу, вынимает из кармана носовой платок, вытирает вспотевшее лицо.
— А ведь я следил за твоими успехами, Матвеев, — признается Юрий Васильевич, вздыхая. — Михалков, статья о Новороссийске, а главное, — он бросает короткий взгляд на Анну Андреевну. — спасение нашей вожатой. Думали даже твое фото в коридоре административного корпуса повесить!
— Если бы не Денис, — начинает было Анна Андреевна, но Бураков прерывает ее властным жестом.
— Теперь это уже не важно, — качает он головой. — Я свое решение принял и его не изменю.
Юрий Васильевич садится за стол, открывает ящик, вынимает бумагу. Сверху виден герб «Орленка» — мальчишка в буденовке, ниже зловещая надпись, которую мне не составляет труда прочесть:
«Приказ об отчислении».
Директор кладет бумагу перед собой, смотрит на меня.
— Так вот, Денис. — говорит он усталым голосом. — Ты едешь домой!
Анна Андреевна издает слабый стон, как от зубной боли.
— Да, едешь прямо завтра. Швабрин, Баграмяна и Змеян за участие в драке также поедут восвояси, но после того, как восстановятся. Приказ, как видишь, уже готов.
Он потрясает в воздухе бумагой.
— Но, Юрий Васильевич!
— Никаких «но», Анна Андреевна, и скажите еще спасибо, что я не написал письмо в школу Матвеева, не предложил исключить его из пионеров!
Моя вожатая склоняет голову, но это вовсе не жест согласия, нет! Это — жест упрямства.
— Тогда, Юрий Васильевич, — твердым голосом заявляет Анна Андреевна. — прошу вас уволить меня.
Бураков изумленно смотрит на нее.
— Анна Андреевна! Выгораживать хулиганов — это совсем не по-комсомольски.
— Я не считаю Дениса хулиганом, — твердо говорит вожатая.
— Анна Андреевна, — шепчу я. — Не надо.