Она отмахивается, как от назойливой мухи, упрямо смотря на директора.
— Ну, что же, — беззлобно вздыхает Бураков, вынимая из стола лист бумаги. — Пишите рапорт.
Он протягивает листок Анне Андреевне, но та не успевает его взять. В дверь стучат. Сначала — тихо, затем — громче.
— Кто там еще? — удивленно пожимает плечами Юрий Васильевич. — Ну, войдите!
Дверь распахивается, и кабинет директора тут же наполняется неожиданными визитерами. Колька Ларионов, Лида Молкина, Сема Жигунов, Катя Бакадзе, Майя Карпова, Зоя Говорова, Лена Гурина, Генка Целиков, Гоша Караскин, Юрка Кротов и Женька Войлоков. В общем, почти весь мой десятый отряд! Здесь же и пионеры из моей комнаты — Леня Рыльцов, Сережа Зябликов, Игорь Гурин и другие ребята.
А впереди всех — две девчонки. Раскрасневшиеся, запыхавшиеся от быстрого бега Алиса Селезнева и Оля Синявина.
— Юрий Васильевич! — выпаливает Алиса. — Денис Матвеев ни в чем не виноват!
Оля тем временем протягивает Буракову какую-то бумажку. Тот берет ее в руки, надевает очки в роговой оправе и начинает читать:
— Коллективное письмо директору лагеря «Орленок» Буракову Юрию Васильевичу от пионеров.
Мы, пионеры десятого отряда лагеря «Орленок», а также присоединившиеся к ним пионеры других отрядов, заявляем, что Денис Матвеев действовал в целях самообороны, защищая свою честь и достоинство, неоднократно подвергавшиеся нападкам со стороны пионера Анастаса Швабрина.
Многие из нас были свидетелями, как Швабрин не по-товарищески вел себя с Денисом, унижал его, угрожал ему, а в ночь на 19 августа привёл в комнату 217 четырёх пионеров из двенадцатого отряда с целью избиения Матвеева. Однако Денис смог постоять за себя, с применением подручного средства самообороны (фонарик).
За время смены в «Орленке» Матвеев проявил себя как надежный товарищ, храбрый, честный и благородный пионер, который всегда готов прийти на помощь.
Мы просим вас, Юрий Васильевич, не отчислять Дениса Матвеева из «Орленка» и не применять к нему других взысканий!
Подписано. Николай Ларионов. Алиса Селезнева. Екатерина Бакадзе… — Бураков поднимает глаза. — Ну, и прочие.
Директор медленно снимает очки, протирает их платком, надевает снова. Смотрит на меня, на Анну Андреевну, затем — на ребят, заполонивших его кабинет.
Лицо директора из строгого и непримиримого становится удивленным и задумчивым:
— Вот значит, как… — тянет он.
— Да, именно так, Юрий Васильевич, — горячо заявляет Оля Синявина. — Мы все видели и слышали, как Швабрин травил Дениса. С первого дня! А накануне драки многие слышали, как он подговаривал армян.
— Юрий Васильевич, — Анна Андреевна поднимается со стула. — Я как вожатая десятого отряда подтверждаю: ребята говорят правду.
Бураков опускается на кресло. Долго молчит. Затем берет в руки приказ об отчислении, лежащий перед ним, и разрывает его на части. Клочки летят в урну.
— Так, — директор берет в руки книгу с золотыми буквами «Ленин» на корешке. — А теперь все живо отсюда! Мой кабинет не резиновый.
Пионеры устремляются в дверь. Я направляюсь было к выходу со всеми, но раздается голос Буракова:
— А ты, Матвеев, останься.
«Прямо как в 'Семнадцати мгновениях», — невольно думаю я, но мне совсем не до смеха. Я уж думал, все кончено.
Алиса, проходя мимо, бросает на меня короткий взгляд — в нем и обида, и надежда, и что-то еще, чему я затрудняюсь дать название.
Наконец, мы остаемся с директором один на один.
Бураков встаёт, подходит к окну. Смотрит на кипарисы, на синеющее вдали море.
— Знаешь, Матвеев, — говорит он не оборачиваясь. — Я ведь и сам по молодости дрался. Крепко дрался, до выбитых зубов. В армии это было, на границе. — Он замолкает, словно вспоминая что-то далёкое и личное. — Но здесь-то — не граница. Здесь дети. И моя задача — чтобы никто из вас не пострадал.
— Я понимаю, Юрий Васильевич.
— Понимает он, — Бураков усмехается, наконец поворачиваясь ко мне. — Но, в тебе, Матвеев, есть сила, есть стержень. Пионер ведь, как ни крути, должен уметь за себя постоять. И хулиганам дать отпор — это по-пионерски.
Директор снова возвращается к столу и берет в руки книгу.
— Ты крепкий парень, Денис, — говорит Юрий Васильевич без тени улыбки. — И Михалков тебя хвалил. Возможно, ты далеко пойдешь.
Я стою как истукан, не зная, что сказать.
— Ну, ступай, — говорит Бураков. — И старайся решать все конфликты без кулаков.
— Хорошо, Юрий Васильевич, — киваю я. — Спасибо вам!
Он погружается в чтение, больше не глядя на меня. Я разворачиваюсь и, бесшумно ступая по толстому ковру, покидаю кабинет.