Я часто думаю о том, как много Лена хорошего сделала людям, особенно юным, тем, кто только вступал б жизнь Самой заветной ее мечтой было собрать у себя всех своих бесчисленных юных корреспондентов, поговорить с ними, послушать их рассказы и стихи, совершить путешествие по Дону. Но эта мечта так и не осуществилась…
Спустя много-много лет мне пришлось читать ее дневник, короткие записи тех военных дней, когда я на один лишь день приезжал к ней в Ростов. И тогда жизнь ее для меня представилась наполненной не только трагедийным, но и высоким гражданским смыслом. В ее записях были и тоска, слезы, боль от неудач и неустанные поиски того, как лучше послужить людям, Родине.
«Читаю. Федин «Братья», Лидин «Идут корабли», Вирта «Закономерность» — жаль, нет конца. Блок. Шкловский «Цоо» (как хорошо!). «Поиски оптимизма». А там бомбят… На Ворошиловском в горсаду — памятник Ленина… Папа строит бомбоубежище в подвале. Мать храбрее меня…
Вчера бомбили базар. Много убитых и раненых. Женщин, детей. Приходил П. Б., его приняли в партию. Но он в победу, по-моему, не верит. «Зачем вступил, не пойму». «Надо б еще пострелять». Что это — рисовка? Или отчаяние?
…Я счастлива. Я умру хорошо! Работа. Листовки. «Вперед за нашу победу». Художники. Дежурства…»
«На работе все образуется… создаю «Прямой наводкой». Продолжаю жить мыслями о победе, о конце… Главное — работа, — она меня возродила. Тут в издательстве прекрасный коллектив. В тяжелую минуту я поеду с ними».
Беспощадная к себе до жестокости. В то же время она находила добрые, теплые слова для друзей, которые в этом особенно нуждались, для всех «жителей» выдуманной ею сказочной страны ЮНО.
Читая этот ее дневник, я вспомнил наше переделкинское студенческое общежитие, озеро со старыми ивами и тот солнечный день, когда мы с Леной однажды переплывали его.
Доплыли мы, кажется, уже до середины, и тут я, не помню отчего, почувствовал себя плохо и стал тонуть. Лена поплыла совсем рядом и как можно спокойнее проговорила:
— Ничего, ничего, ты вот возьмись одной рукой за мое плечо — будет легче, вот так, не сильно нажимай, не бойся — доплывем…
Уже на берегу она, встряхивая мокрые каштановые волосы, громко и весело расхохоталась.
— Зачем же ты за шею мою все хватался, я же говорила: держись за плечо. Я тоже могла на дтго пойти, а ведь меня когда-то в Ростове лучшим пловцом считали…
Лена лежала, запрокинув голову, на теплом песке, жмурясь от солнца, влажные ресницы ее вздрагивали от ярких прямых лучей солнца. Открыв глаза, она задумчиво посмотрела в небо, на лес, подступающий к озеру, и тихо, как бы про себя, сказала:
— А старости у меня, наверное, не будет… Когда разучусь понимать стихи, переплывать Дон и воевать с прошлым — я просто умру…
Слова ее оказались пророческими — она погибла молодой.
…Рассвет наступил быстро, незаметно для меня, так как я совсем не ложился спать — собираться долго в дорогу не пришлось. Я постоял посреди комнаты, оглядев в последний раз весь ее бесхитростный уют, и вышел. В окнах дома напротив было еще темно — там спали.
Теперь, много лет спустя, я всегда вспоминаю то раннее утро с горьким сожалением. Надо было во что бы то ни стало постучаться в дом, разбудить ее, сказать что-нибудь, попрощаться. Но я, не желая беспокоить в такой ранний час, не стал никого будить, тихо приоткрыл калитку и зашагал по совсем еще пустынному переулку на вокзал…
Как же она погибла? В августе 1942 года, при эвакуации выездной редакции газеты «Молот», она попала в руки фашистов в одной из глухих донских станиц. У нее нашли пачку листовок «Прямой наводкой», с карикатурами на гитлеровцев. Внизу на листовке стояло ее имя. Лену пытали, но она погибла так, как учила своих юных друзей: «Надо, стиснув зубы, держаться, бороться до последней минуты… А если придется погибнуть, то с улыбкой, на боевом посту».
Я смотрю на ее фотографию: она улыбается.
Свидетели ее гибели утверждают, что она улыбалась в лицо палачам.
Она умерла, как жила. Как учила жить других.
Свидетели вспоминают: в заключении она держалась стойко. Чтобы приободрить немного людей, сидевших вместе с ней в подвале, она утешала их, читала стихи, рассказывала тут же придуманную ею свою сказку. Причем она не удержалась и грустно заметила: «Это, наверное, моя последняя сказка». Когда ее увозили на расстрел, Лене удалось уже на ходу выбросить тетрадку с записями. Так ее мысли и чувства за несколько дней до смерти стали достоянием людей.