Особенно для нового взгляда на творцов и художников павшего СССР, вдруг оказавшихся иными. И дело вовсе не в поручике Голицыне с корнетом Оболенским, хрусте французских булок или рано погибшем Игоре Талькове, из певца и музыканта, лабающего руками и ртом песни про комсомольцев и Волочаевские дни, вдруг ставшего православным скорбителем по павшей в неравной борьбе России-матушке. Речь о других.
- Убей его, Шилов! Убей!
Кайдановский просит Богатырева не промахнуться из нагана уже сорок четыре года. И сорок четыре года чекист Егор Шилов щурится, целясь в совершенно странного есаула Брылова, убегающего в даль, целится, промахивается, целится и… Никита Михалков, вернее, его дублер, летит вниз, падая и переворачиваясь в горной речке.
- Ай, молодец!
И ротмистр Лемке-Кайдановский радуется и почти плачет. И через десять минут экранного времени рвет себе душе, задавая вопрос уставшему и желающему поспать чекисту:
- Зачем оно тебе, зачем?!
Золото. Пятьсот тысяч рублей в золоте. Зачем оно чекисту Шилову?
Истерн – определение, придуманное для фильмов о Гражданской войне, суровых и немногословных героях, воюющих с белыми, басмачами и бандитами. Идеальным красным вестерном считается «Белое солнце пустыни». История Сухова, ведущего гарем Черного Абдуллы подальше от мужа сочетает в себе крутость, романтику Гражданской войны, человечность, драму и комедию. А сам Сухов, если присмотреться, очень схож с Блондином Клинта Иствуда.
Истерн «Свой среди чужих, чужой среди своих» стал дебютной работой Никиты Сергеевича Михалкова как режиссера. Фильм, снятый в далеком тысяча девятьсот семьдесят четвертом году до сих показывают на разных каналах, музыка, саундтрек по-современному, композитора Эдуарда Артемьева играет на рингтонах с дозвонами мобильников и именно она звучала на «зимних, горячих, твоих» Олимпийских играх в Сочи. И глаза Егора Шилова, грустные и тут же вспыхивающие безумной радостью, продолжают смотреть на несущегося к нему героя Сергея Шакурова, каким-то звериным чутьем понявшего, что нужно обернуться и снова посмотреть на пустые предгорья за спинами уходящего эскадрона РККА. И остальных, заметивших, обернувшихся и, не веря себе, глядящих на одинокую шатающуюся фигуру на лохматой спине холма.
Только сам отец фильма почему-то не очень любит вспоминать свой дебют. Почему?
За прошедшие четыре десятка лет Никита Сергеевич сделал очень многое, получив один из немногих «Оскаров» на счету советских и российских фильмов, сняв немало хороших фильмов и сыграв немало отличных и спорных ролей. Хотя талант никуда не пропадет, если он есть и в «Статском советнике» князь Пожарский переиграл всех, включая Фандорина и Грина. Единственным персонажем, оказавшимся настолько же настоящим, оказалась, вот ведь бывает такое, проститутка Жюли, сыгранная Машей Мироновой. Но речь не о том.
Никита Михалков, с момента создания противостояния чекиста Шилова всей окружающей его действительности успел побывать императором Александром Третьим, комдивом Котовым, пострадавшим от коммуниста Сталина, супругом безымянной барышни в «Солнечном ударе», рассказывающем в первую очередь о потерянной России с французскими булками и благоденствием, трагедии прекрасных и честных белых офицеров от рук орков-большевиков. Не в этом ли кроется такое не упоминание фильма, где главным являлась искренность?
Искренность бывших друзей-красноармейцев, посреди разрухи, голода двадцатых годов и противостоянию всему миру строящим новую жизнь государства победившего народа. Именно эта искренность есть в каждом из актеров, играющих главные красные роли. Взрывной кавалерист Забелин Шакурова, вдумчивый и твердокаменный Сарычев Солоницына, рефлексирующая глыба чекиста Кунгурова от Пороховщикова. И Егор Шилов, спасший из горной реки Каюма и рассказывающий ему о классовом делении с марксизмом. И надрывный крик Шакурова, ведущего эскадрон в бой не хуже, чем конунг Теоден вел роханцев на последний бой этого мира.
В этом фильме искренность есть главное. И Лемке Кайдановского, профукавший свой кровавый успех, смотрится в своем жалком противостоянии упрямому большевику Шилову так, как и смотрелись те самые благородные белые офицеры. Ведь Лемке боролся уже не за страну, невозможно бороться за страну с ней самой, больше не желающей быть ниже кого-то из-за права рождения, не хотящей подчиняться делению на классы и стремящейся дальше, в странную мечту, где финальная точка стала простым: