- Поехали!
Марксизм-ленинизм не смог противостоять не только многомудрому капитализму, выигрывающему уже давно, он не смог противостоять своим собственным детям, желающим получить то же самое, против чего боролись их же деды.
Искренность основной четверки красных «Своего среди чужих…» чувствуется и сейчас. Стоит только захотеть ее рассмотреть в красном вестерне, что скоро встретит свои полвека.
Девяностые показали настоящее лицо всех и каждого. Двухтысячные только добавили. Это нормально и даже правильно. Время всегда все расставляет на свои места. В восемьдесят каком-то году, прочитав книгу про Волжско-Камскую красную флотилию Гражданской войны рисовал переделанный буксир с трехлинейкой на носу, потопивший такой же под триколором. Через несколько лет триколор сменил спущенное алое знамя с серпом и молотом. Мне довелось воевать именно с бело-красно-синим знаменем шеврона и со звездой на кокарде кепки. Так вот нас и рвет последние тридцать лет, не понимающих – кем нам быть, какой герб наш – серп с молотом или двуглавый орел.
Разве что остается взять и вспомнить – кем были предки до девятьсот семнадцатого и его Революции.
А Михалков? Никита Сергеевич Михалков был и остается режиссером с большой буквы. Надеюсь, он еще снимет что-то, что заставит нас поверить в это снова.
А глаза Егора Шилова останутся со мной навсегда. Как и бегущий к нему Забелин.
Чао, бамбино, техно и воры
- Роуминг – гуд бай! – спел Сергей Лемох в рекламе Мегафона и запрыгал, прям также, как двадцать пять лет назад. Даже прическа почти та же самая.
- Бесаме, бесаме мучо… - сказал он же в «Чао, бамбино», повел коком на голове и запрыгал совсем иначе, еще не измученный четверть вековой непопулярностью. Дальше камера заскакала за Сергеем, останавливаясь то на девчушках, исполняющих самбу-рубу, то на моряке-анархисте, стреляющим из пулемета «максим» по яблоку на голове официанта, то на цветных фишках, рассыпаемых по зеленому сукну казино. Девяностые пели и танцевали с ярким и легко узнаваемым ритмом техно. И так же пришли в нашу жизнь.
Девяностые вломились в дома как НКВД к врагам народа – лихо, нагло, с огоньком и с совершенно одесской бандитской удалью. «Ви таки не знаете за Беню Крика? А таки Беня знает за вас…». Ритмично работающее в рабочем режиме сердце СССР вздрогнуло, замерло, как в еще не слышанной никем песне «Сплина» и пошло снова. Застучало рваными сбойками аритмии, гоня яд по артериям и венам страны, разложившейся на сразу мертвого ублюдка СНГ.
Кровь нашего прошлого, оставшегося там, в сигаретном дыме наконец свободно продаваемых мальборо с кэмелом, красивых этикетках спирта Ройал и водки Белый орёл, мексиканских и бразильских сериалах, расстреле Белого дома, смраде и пожарищах Чеченской войны, была черной и густой, как нефть, к Миллениуму ставшая проклятьем и благословением. Кровь эта, то едва бежавшая по сосудам страны, лежавшей в коме, то несущаяся со скоростью последков наследства Сергея Королева и Юрия Гагарина, стала грязно-мутной.
Как мысли живших там, в лихих, благословенных, свободных, голодных и жирных девяностых. Первые два года демократии свободной новой России, уверенно идущей куда-то в непонятное будущее с капитаном Ельциным, вопили об одном: выжить. И заработать.
А деньги и совесть несовместимы. Большие деньги.
Воровали всегда. Грабили и убивали тоже. Люди есть люди, их не исправишь даже если у руля стоял усатый грузин с трубкой. Что говорить о сытых и мягких семидесятых, перетекших в восьмидесятые, закончившиеся локальными геноцидами, гражданскими войнушками и аферами масштаба страны?
Кварталы сходились с кварталами на пустырях, с велосипедными цепями, «фураги» держали в страхе рабочие районы, блатные вновь и вновь убивали Шукшина в «Калине красной», ножи с наборными ручками, сработанные на «зоне», как и ручки с розами на КПП, были у каждого второго. Но криминал был где-то в стороне, касался своим страшным боком обычной жизни семидесятых-восьмидесятых очень редко.
Девяностые ревниво восстановили паритет.
- Бесаме, бесаме мучо…
Кар-Мэн прыгали в ненастоящем казино, ковбой и матрос мерялись умением стрелять, а отец удивленно смотрел на мою враз потемневшую маму. Мама, в первый раз за тридцать семь лет своей жизни столкнулась с кражей. Ей взрезали сумку на рынке и достали красивый большой кошелек, подаренный моим дядькой. Она искала его минут десять, перерывая сумку, снова и снова, пока отец решил не посмотреть сам и не посмотрел на собственные пальцы, торчащие изнутри через прямоугольный аккуратный разрез.