К концу девяносто второго года про Сталина вспоминала даже бабушка, пусть и редко. Творящееся вокруг с ними, людьми, прошедшими войну, поднимавшими страну и всю жизнь трудившимися, никак не уживалось. Порядка не было от слова совсем.
На приватизационные ваучеры мама купила акции какой-то чертовой пирамиды и потом расстраивалась, не веря собственной доверчивости с глупостью. МММ, Хопёр-Инвест и прочее дерьмо пропадали, один Мавроди держался и даже начал становиться на ноги.
Жизнь перестала течь, размеренно и правильно. Жизнь неслась как старые иномарки у новых русских, старых советских, быстро понявших – что и как нужно делать. Мой папка решил войти в струю и они, обычные водители, открыли бар и ларек. Все прогорело за несколько месяцев, силы воли с характером моему отцу не хватило. Оказалось, что если ты создан быть водителем, то так оно и есть. Вместо собственного дела у нас оказались командировки на Север, сперва за пушниной для стремительно растущей «Отрады», снимавшей на удивление всех жителей города ролики, крутившиеся по Первому каналу. Или ОРТ, как он тогда назывался, не помню.
- Видала? – говорила тетя Люба у подъезда нашей хрущевки. – У Караульщикова в рекламе Смоктуновский с Малининым снялись?!
И почти гордилась за фарцовщика и кооперативщика, что лет десять назад легко мог загреметь на зону за свои делишки. Сейчас хозяин меховой фабрики раскатывал по городу на «линкольне», а его сына возили в школу на машине и с охранником. Сын мехового бизнесмена на переменах показывал старшакам полароидные снимки порнухи и был доволен жизнью.
- Сталина на вас нет! – сказала бабка на рынке, продавая нашему Валере, семикласснику, две сигареты. И семечки, само собой.
В девяносто четвертом Никита Сергеевич Михалков получил Оскар. За фильм о злодеяних Сталина в тридцать седьмом. Нина Васильевна торжествовала и доказывала правоту своих взглядов. Полученная статуэтка доказывала правильность ее теорий и затыкала рот всем прочим.
Через двадцать лет «Утомленные солнцем» нравятся за атмосферу и декорации. Немного за игру самого режиссера и Меньшикова. Остальное вызывает какие-то странные спорные чувства.
Мой дядька, учившийся у Нины Васильевны до восемьдесят пятого, как-то спросил насчет нее. Я рассказал, вспомнив про Сталина.
- О… - удивился дядька. – А при нас она была прямо коммунистка-коммунистка и про Сталина помалкивала.
- А Солженицын?
- Враг народа он у нее был.
Конец...
На самом деле же они кончились вовсе не в девяносто девятом, сразу по восхождению, аки Красного Солнышка, Владимира Путина. Заканчивались лихие девяностые, умирая в корчах и отрыжке собственным дерьмом, еще долго. Единственное, являющееся точным фактом, это год их конца. Двухтысячный. Двадцать первый век и нулевые начались в ноль часов одна минута две тысячи первого и не раньше. Двадцатый же заканчивался именно двухтысячным годом, его полным надежд и новых калек зимой, весной, летом и осенью.
Мы возвращались домой с Кавказа, со второй чеченской войны и видели совершенно другое, не как пять лет назад, со страной, вдыхающей и живущей воздухом и всем остальным из окрестностей Грозного, Бамута или Шали с Гудермесом. Весной года-миллениума эти самые вопросы никого особо не волновали. Да, на Новый год, успев почти к Рождеству, пришло письмо от Кати. Там она со своими одногруппницами поздравляли не только меня, а еще и остальных пацанов, желали вернуться домой, желали здоровья, еще чего-то. Но в целом – всем было наплевать.
Расстроился ли кто-то из нас? Не знаю, не спрашивал. Мне стало не по себе, и «не по себе» держалось какое-то время, пока не растворилось в обыденности стандартных будней мирной повседневности. Какая разница, важнее заработать, сдать семинар и еще много-много нужного с необходимым взрослой настоящей жизни.
Тогда, в самый конец девяностых, довелось увидеть немало смешного и странного, чего сейчас особо и не найдешь просто так. Люди меряли себя и окружающих по вроде бы новым меркам, но в душе оставались сами собой, из тех недавних времен, когда умение скалить зубы и бить в них же было куда важнее прочего.
Конец девяностых начался с возвращения домой, все верно. И если область встретила хорошо знакомыми упаковками молока и ряженки «Самаралакто» вдоль путей на остановке в Сызрани, то город… город сумел уничтожить само сердце Куйбышевской ЖД, ее старый дореволюционный вокзал. Стеклянное страшилище, удивительно напоминающее эрегированный член, смотрелось сурово и даже современно, удивительно перекликаясь с зеркальными очками Нео в «Матрице», еще поражавшей видевших в первый раз, но постепенно становящейся даже не новинкой. А почти классикой.