Конец девяностых прятался в серой широкой ленте развязок и самой новой трассы из Самары в Отрадный. Наверное, так мог выглядеть автобан в детских фантазиях, наверное, что именно так, кто знает? Новая, гладкая и аккуратная дорога перечеркнула долго державшиеся узкие паутинки советских дорог, забежавших в свободную Россию и почти десять лет идущих вместе с нею.
Конец девяностых пах сигарами, парой замеченных трубок, тортильями с острым соусом и курицей в самарской «Кукараче». Мексиканский ресторан, совсем как в американских фильмах, казался чем-то серьезным и, безусловно, дорогим, хотя давно стал привычным для всех жителей города. Текилу тут пили уже не так охотно, как обычные «Жигули» или «Родник», а вот выпендриваться перед телками предпочитали все же именно здесь. Иногда в четкие нотки запахов хорошей и безусловно дорогой жизни вмешивались дикие и животные девяностые, тогда приходилось вспоминать себя недавнего и показывать, что их не боишься.
М-да, так оно и было.
Например, когда ужравшийся в грибы дядька под два метра, с цепью на шее, с залысинами и глазами, жадно блестящими на двух студенток, подрабатывающих самым простым способом, вдруг на спор решает станцевать на стуле стриптиз. Серьезно, вплоть до вихляний в одних трусах, еще и оказавшихся самыми настоящими стрингами. О, да, детка, в глазах постоянных местных дамочек, пьющих под вечер дорогой кофей и перемывающих кости мужьям, я явно был повышен со звания просто обслуги до нее же, но с приставкой «лейб». Дядька, ухваченный мною, белым от злости на них всех, за шею и притянутый вниз, вдруг показался куда ниже ростом меня самого и понятливо закивал головой, торопливо одеваясь.
И нам с Денисом, вечером работавшим моим напарником, жутко нравилось бесить и выводить из себя эти осколки святых и свободных ельцинских времен, где-то на входе в место «для избранных» оказывающихся перед выбором: дать себя обшмонать или не дать и уйти. Соглашались все, хотя в глазах многих и многих читалось желание двинуть в зубы или чего хуже. Но девяностые закончились, а парни в сером, что по борьбе с преступностью принимают меры, тогда катались на вызовы с куда большей охотой. Бизнес процветал, чего уж.
Так что конец девяностых выпал именно таким, пахнув напоследок сгорающей листвой парков Самары. Листвы было много, куда больше моей детской из Отрадного, потому и врезалось в память так сильно. Золотая осень, горький дым костров и относительно нормальных сигарет, постоянные солнечные очки почти до зимы и странный привкус на губах.
Спустя двадцать пять лет стало ясно – именно такой на вкус оказалась именно тогда закончившаяся юность. И мои девяностые.
Дутые куртки и джинсы-клёш
Дутые куртки, тогда бывшие диковинкой, сейчас ставшие просто одеждой, появились в девяносто седьмом. Одновременно с вернувшимися джинсами-клёш. Куртки, в основном, отсвечивали металлом, а клеши жутко полюбила половина женщин. Почему? Да вот так им захотелось.
Девяностые заканчивались, привкус разрухи потихоньку пропадал, машины все больше были новыми, ВАЗ работал как в лучшие годы, Пентиумы селились не только в офисах, но и дома, первый «Дьябло» победно маршировал по умам и ночам подростков с взрослыми, Кока-кола и Пепси успешно теснили с рынка конкурентов, денежный жирок оседал в карманах все сильнее, будушее виделось даже студентам.
Надевшие в конце девяностых дутые куртки девочки и, порой, мальчики, только-только закончившие школы, ждали впереди только успех с удачей. Им даже не думалось о самых простых вещах.
Что экономистов с юристами скоро станет как собак не резанных, а семьдесят процентов из них уйдут куда угодно, пополняя ряды зарождавшегося офисного планктона и карьеры будут строить в сфере продаж всего, чего угодно, собственный бизнес, чаще всего, к десятым годам станет простейшей мастерской для ногтей с бровями, а сами они, глядя на собственные подрастающие чада, начнут после третьего класса думать о четкой специализации. Технари, аграрии, узкие гуманитарии.
По экранам телевизоров, перезаписанный или купленный у пиратов на рынке, триумфально шел первый «Брат» Балабанова. «Кавказский пленник» с тем же Бодровым и еще молодым Меншиковым заходил куда хуже, смотреть его особо не хотели, на душе оставалась кровавая оскомина первой чеченской войны. А на западе, надо полагать, уже писался братьями Вачовски, тогда именно братьями, сценарий «Матрицы».