А русский рок? Да он закончился в нескольких отправных точках:
После ухода Толика Крупнова в 96-ом.
После «Черного пса Петербурга».
После появления Земфиры и подпевок а-ля Петкуновские «появляются оне… инопланетяне».
Ну и, да, беззубый панк Горшок вбил оставшиеся гвозди в его гроб, превратив панк-рок в разухабистую роковую страшилку без начала и конца.
Кенты добили пяточку и окучили лоха за мазёл
- Ништяк напаснул!
- Ща я с ноги!
- Дай в печенюгу!
Гоп-стоп, мы подошли из-за угла Шито-крыто, бла-бла-бла…
Не то, чтобы живя в лихих, святых, свободных и прочих девяностых обязательно доводилось узнать про напаснуть, с ноги, в дыню и вообще. Но случалось, никуда не денешься, встретить в тёмном дворе пяток хмурых товарищей, желающих навалять за-ради молодецки развлечься – легко. А уж когда в страну вдруг валом потекла зараза, так верно рассказанная Толиком в «Доме жёлтого сна», то гоп-стоп стал обыденностью. Имелось с чего.
- Здесь легче дышать, здесь чище вода
Нетрудно найти дорогу сюда…
Правительство решительно и безвозбранно, с барского, растудыт его в качель, плеча, дарило народу всякие милости, подписываемые лично презиком. Ну, то есть президентом. Деноминация свалилась на нас всех ровно благодать Господня на еврейцев после сорока лет бомжевания в пустынях с солончаками. Вот вам благолепие, государе бояре да казачество, смерды с холопами и прочие дворовые девки Параши, извольте радоваться, батюшка-царь одним махом златого пера урезал национальную валюту.
Ну, то есть с бумажек, что ещё назвались деревянными, списали лишние нолики. Было десять тысяч – коц, брык и вот вам червонец. Да не пакостный рыжий с Лениным, номиналом в десять рублей, подкреплённых сталью танков Советской Армии, а демократичная зелёная бумажонка, что через пятилетку не всегда купит вам пачку нормальных с фильтром.
- Э, слышь, сюда иди!
Нормальным пацанчикам, густо подсаживающихся на ханку, было до звезды количество нолей на купюрах, пацанов интересовало количество купленных граммов. Опиаты никто не называл чеками, до хмурого оставалось сколько-то там времени и барыги выдавали явки густым запахом кислого. Да они и не прятались, не с чего было, да и не от кого. Все всё знали.
- Пятница завтра, пацаны, не теряемся.
Кто притащил в кодлу, где обретался мой братец, баян с раствором, сейчас не скажешь. Начал, мол, Ляляй, рукастый, простудно-гнусавый, умело кладущий плитку и даже вскрывавший тачилы. Ляляй отучился на каменщика в каблухе, любил причу под теннис, зачесывая соломенную чёлку набок, и умел очень правильно кивать головой вслед словам взрослых. И, да, руки у Ляляя были золотыми, когда он брался за раствор, шпатели, мастерок и кафель, не даст ванная моей мамы соврать.
- Слышь, Лысый, дай добью пятку.
Пятка, типа крохи от выпотрошенной канцерогенной палочки испанских «Laser», тянула на почти половину полноценной беломорины, потрескивала добротно взрывающимися шишками, и не понять Ляляя было нельзя. Кто же в 16-17 откажется от хорошо забитой ганжи, умело и регулярно подлечиваемой слюнявым мизинцем Лысого? То-то, что сейчас многие, а тогда мало кто.
С того оно и понеслось.
- Проставляйся, чо.
Когда ты самый младший и хочется быть наравне со старшаками, то всё в масть, ровно и ваще норм. Сорок литров пивчанского на четверых – да как два пальца об асфальт, паспорт выдавали на два года позже, чем сейчас, молодые почки справлялись на ять.
Мы хлебали разливные жигули из советских как-бы хрустальных кружечек грамм на сто и желали веселья, лихости, свежей девчатины и прочей крутости, да побольше доктор, побольше!
Бухача с молочищем да кашей всем казалось мало. Беспонтовая местная Мария, что дочь Хуана, штырила лишь в перебодяженном виде, кого-то родаки накрыли после манаги, а лично мне помогла только своевременная медпомощь моей святой бабушки. Обожравшись конопляного семени, пережаренного с сахаром на подсолнечном масле, едва не откинул кони из-за скакнувшего давления.
Мир с игольное ушко стал таким в шестнадцать, сузившись в едва видимую улицу, тесно спрессованную красным и давящим на виски. Бабушка ничего не поняла, но обращаться с препаратами, много лет отработав старшей медсестрой кардиологии, она умела.
Рузан с Князем и Густавом заседали на столиках у молочного рядом с седьмой школой и до поры до времени явно были весьма серьёзными пассажирами. И кто-то из них уже вовсю пользовал дары бывшего братского Таджкистона, кои прямо на лестничных клетках, на подпаленных газетах и в эмалированных кружках превращались в янтарный эликсир умиротворения и полётов во сне да наяву.