Дед курил свою «приму», в стареньком и все равно ярком сине-белом свитере с горлом, смотрел на ухайдаканную и всегда неприбранную квартиру своего сына, глядел на меня, сына своей дочери, несущего самую натуральную пургу и еще не видевшего будущего. Дед, как-то так вышло, будущее мое видел куда ярче и четче меня самого.
И оказался прав. Даже неудивительно.
Пролетел с поступлением после одиннадцатого, как фанера над Парижем.
Пошел в каблуху, учиться совершенно ненужной профессии и ждать весны.
Получил повестку от военкома и, как-то обыденно и дико, отправился в армию.
Дед умер за полгода до моих первых криво намотанных портянок и вкуса «примы», ставшего нужным, вкусным и куда уж как мужским.
Как-то, зимой девяносто девятого, вернувшись из Дагестана, мы с Гризли переворачивали нашу каптерку, разбирая оставшиеся от уволившегося каптера завалы. Дерьма хватало, мы были совсем молоды, духи к нам еще не приехали, снабжение было лажовым, а мы наткнулись на настоящие сокровища.
Тревожные пакеты, толстые и пластиковые, запаянные утюгом и хранившие в себе сопревшие нитки с иголками, кусок простыни на подшиву, перемолотые в труху старые обеззараживающие таблетки и по пачке наших самых любимых сигарет без фильтра. Вопрос о вскрытии пакета, где болталась бумажка, подписанная уже неизвестным нам старлеем, даже не стоял. Нож в хорошей кладовке есть всегда.
Примины, ставшие овально-плоскими, заплесневели. Натурально, в зеленую крапинку и даже пятнышки. Думаете, не стали курить? Вот тут вы ошибаетесь. Таскать что-то из полка и продавать за-ради покурить особо было нечего. Да и карма не позволяла. Да и что упрешь из части в город, в живой и огромный Краснодар, чего там не видели? Аккумулятор с БТР-а подешевке? Так мы и не служили в автороте и не охраняли автопарк.
- Ну, с Новым годом, Манасып! Держи!
Мазур, кубически-коренастый, как всегда с шапкой, странно-лихо держащейся на затылке, раздавал подарки. Новый Год стучался в затянутые всем возможно-теплым окна нашей палатки на сорок человек, а картонные коробки уже стали привычными.
- Космос. – Коля крутил в руках пачку голубоватых сигарет с кораблем «Союз» и хмурился. «Космос» Коля откровенно не любил.
Мы торчали посреди голого поля в Чечне, прямо напротив Аргунского ущелья и выбирать не приходилось. «Космос» закончился уже к вечеру и запасливый Коля, принесший недавно со второго батальона пачек сорок усманьской горлодерки был самым настоящим Суперменом. Ну, или Бэтменом на худой конец.
Через полгода, стоя на небольшой площади своего родного Отрадного и жуя фильтр «Винстона», мне было странно грустно.
«Петр Первый» за два года превратился в ощутимое дерьмо.
Гражданка казалась не такой уж и клевой.
Война тянула назад.
И просто хотелось поговорить с дедом. И даже стрельнуть у него «примы».
In Flames, рэп, стринги, Кинг и прочее
In Flames, рэп, стринги, Кинг и... В 1997 In Flames не входили в состав любимцев моей скромной аудиотеки. Всё просто: ничего о них не слышал и, случись такое чудо, дай кто-то послушать The Jester Race в то святое-чернушное время, искренне начал бы орать об содранном звуке DT и альбома «Галерея» 1995-го.
Мир тогда, с одной стороны, был неимоверно огромным, с другой же – легко ограничивался родным городком в 50 000 населения и редкими поездками в областную Самару. Слово «интернет» стояло на одно уровне с «гомосеки», понятие «гетеборгский мелодичный метал» не слышали даже самые упоротые нефоры моего Отрадного и что DT с In Flames практически переебл… Что два этих коллектива практически одно и то же – мы не знали, полулицензионные кассеты с составами ВИА и текстами песен начали появляться последним летом умершего детства родившихся в 1980. И музыкальных журналов тогда у нас не водилось.
Лучшим годом моей юности стал 1996, ведь именно тогда случились последние игры в баскет нашей команды, вновь начал рисовать и порой даже получалось, дядька сделал мне свой старый мафон, соединив с умершей магнитолой как с усилком, появились первые любви и всё такое. И, да, две первых четверти 11 класса, несмотря на их завершение медосмотром военкомата, казались прекрасными как задочки трёх моих подружек. Могли ли они, эти прелестные пятые точки, быть иными в 16-17 лет, я вас спрашиваю?!!
1997 оказался другим. Мир не зря казался крохотным и огромным одновременно. Здесь, в нескольких десятках кварталов и районов города мы жили какими-то общими понятиями, а оттуда, со стороны трассы Самара-Бугуруслан и железки, бегущей в сторону Урала с Сибирью, на нас снисходили изменения.
Лето 97-го время повсеместных девичьих платформ и джинсов с низкой посадкой. Я даже не подозревал – насколько терпеть не мог девичьи фигурки, упакованные джинсой по самые рёбра, пока не увидел негаданно появившуюся альтернативу. И, конечно же, именно тогда в нашу спокойную, практически пуританскую жизнь, снизошли со столиц буржуинские стринги. Вполне вероятно, что сперва всё ж таки зашли танга, но и их оказалось более чем достаточно.