Дискачи той зимы были поразительно одинаковыми внешне, как армейский строй, от которого старались косить все и вся. Красно-черные, в крупную клетку, фланелевые рубахи, носимые американскими реднеками и лесорубами только навыпуск, у нас носились с черными джинсами-трубами. Под расческу только наступала, большая часть еще носила «теннис» с зачесом направо. Так что красно-черные группки стояли вдоль стен шеренгами и искали повода доказать свою альфа-самцовость почти своему же отражению у противоположной стены.
Если у тебя не было двухцветного пуховика, застегивающегося на шесть-семь карабинов, ты явно был так себе человеком, вовсю превращаясь в оленя. Оленей почему-то считали и считают животными стремными и никто ими быть не хотел. Но доказать свое «я», тогда, в девяностые или сейчас, в десятые, точно можно было только одним способом. После которого родителям приходилось думать: что же делать с этим самым модным пуховиком? Постараться отстирать от крови и зашить, либо купить своему дурню что-то проще?
Но… Но сперва стоило найти их, своих детей, нырявших в святые девяностые глубоко и храбро.
Кровь на снегу хорошо видно даже без фонарей, а разбитых фонарей в Отрадном хватало, куда там Питеру. Город, где в каждом втором подъезде банчили ханкой, не мог не укутываться в темноту ночью. Темнота же друг молодежи, а также озвездюливания толпой на двух-трех и все такое.
В общем, подъезды ближайших новых пятиэтажек, стоявших у клуба «Юность», теми зимами видели куда как много. И их даже не всегда отмывали от красно-бурого. Подумаешь. С носа натекло или несколько зубов лежат… делов-то.
Но, все же, почему-то уверен: на тех зимних каникулах 95-го года, проснувшись после удачного утверждения себя в качестве альфы, многие подраставшие волчата брали мамкины пирожки и садились у телика, зырить по второму каналу сказку про прекрасную Фантагеро. Детство оно такое, всегда найдет выход, если еще не закончилось.
Тату и Бразилия
Всю ограниченность моего старшего двоюродного брата вышло узнать во время подачи документов в самарский Пединститут летом девяносто седьмого. Где есть улица Максима Горького он, живя в Самаре с девяносто пятого, не знал. Пришлось искать с помощью сердобольных бабулек и нескольких более нормальных студентов.
На кой черт мне потребовался Пединститут в девяностых? Так именно из-за любимого хобби, бывшего даже старше баскетбола. Хотелось рисовать, по юной дурости думалось о возможности дальше использовать всю жуткую тягу к черепам, драконам, мертвецам и голым женским телам на фоне всякой темно-пафосной хрени. Думаете, вышло бы, будь на самом деле желание? Бинго, мать его, именно так. Сегодняшняя молодежь, да и не только, с самой середины нулевых даже в деревнях, считает тату неотъемлимой частью гардероба, наравне с ниггерскими бейсболками и кедами.
- Так, вроде тут… - брат ворочал головой и потел.
Мы потели все вместе, он, я, Димка. Жара тогда стояла лютая, первая в так и тянущейся череде, год за годом, когда летом температура легко скачет до сорока в тени. Девяносто седьмой был первым, а шорты у нас не носил никто. Джинсы, темные майки с принтами, кроссовки. Красота, в общем.
Уехать учиться в Самару было мечтой. Такой, настоящей мечтой человека, желающего выбраться к чертовой матери из городка в пятьдесят тысяч, из каких-то условностей и пожить из любви к себе. Учеба казалась вполне себе нормальным вариантом все это осуществить. И не пойти в армию, само собой, отыскав там на свое горе все имеющиеся беды дедовщины российских вооруженных сил, от педальных лосей до дембельской сказки.
В общем, именно такое отношение, а вовсе не желание получить классическое художественное образование и привели к отсутствию такового в жизни. Но тогда, в тот люто жаркий июньский день девяносто седьмого, когда асфальт почти плавился, хотелось прятаться в тени и не выползать, все возможные неприятности взяли и отступили. И все это, как обычно, случилось из-за красивой женщины.
Самая важная летняя часть городов на Волге, как ни странно, сама река. И песок вдоль нее. Понятно, все зависит от администрации, но все главы, что горкома партии Куйбышева, что администрации Самары, к летним пляжам города в несколько километров длиной, относились с пониманием. Дороги вот делали дерьмовые, но песок на пляжи завозили всегда, даже, наверное, в дефолт девяносто восьмого.
Набережная уже прочно превращалась в то самое гнездо похабщины, безвкусицы и чада кутежа, что оставалось с городом следующие десять лет. Палатки, пиво, орущая несвязная музыка и пьяные личности, желающие самых простых человеческих удовольствий.