Вписок у нас не водилось, а имелись тусы. Самые обычные молодёжные оторви и выбрось вечера с ночами, когда стоилобы вызвать ментов, но тогда все как-то забивали на такое дело. Даже сами менты, вот ведь.
Ровно месяц последнего года заканчивающегося детства квартира с Горыном внутри стала нашей впиской. Нашей – меня с Диманом, Леночки и ещё кого-то с ёлок. Проветривалась она с утра, а вечером внутри четырёх комнат густо пахло шампанским «Спуманте», помадой, сигаретами, ганжубасом и страстью. Страсть, правда, чаще всего не имела выхода, бо единственная часть возложенных на Горына обязанностей выполнялась им неукоснительно – следить за моральной составляющей, чтоб никаких там потрахушек и ранних дедушек с бабушками. Почему Горын распространял обязанность на всех дев, оказывающихся внутри – Бог весть, но именно из-за него страстью пахло меньше всего.
- Как ты это слушаешь? – спросил Горын, в очередной какой-то раз включив «Тысячу озёр». – Это ж… Давай Шуфа включим.
- Давай Ворону.
На Линду тогда соглашались все. «Тучи» уже отпелись, а Линда оказалась самой-самой, перебив в воспоминаниях даже появление «Элегии».
Через месяц всё закончилось, как обычно и бывает в юности – раз и всё, завяли помидоры. И правильно, наверное.
Аморфис давно перестал быть одной из любимых команд, хотя и остался единственной финнской в фонотеке.
Катя стала мамой и примерной супругой.
Горын остался только в памяти.
Диман женат второй раз.
Ганжа ушла в нулевых.
А вот Надя, к сожалению, погибла с семьей, погибла, пытаясь открыть окно и спасти всех от загоревшейся проводки. Царствие ей Небесного, она была хорошей.
Элен и ребята пополам с фаршем
Элен лес гарсон… та-да-да-да…
Кри-Кри радовал девочек куда больше Николя с Этьеном, Кати была бесспорной красоткой, а лично меня перла Джоанна. И это было, вот ведь, как-то офигенно.
Совершенно тупой молодежно-любовный ситком крутили по первому, как-бы студенты делали все, чего им хотелось, кроме самой учебы: музицировали, ссорились, любили, сидели в кафе на фоне стаканов с разноцветной водой, особенно ярко переливающейся зеленым, снимали квартиры для любви, расходились, пропадали и снова любили. Элен и ребят смотрели все, кроме, наверное, нарков и отмороженных. Ну и, само собой, взрослых.
- Кри-Кри… Натали… шу-шу-шу… - на переменах и даже на уроках. Количество коротких девичьих стрижек резко возросло, ведь, помните же, Кати была самой красивой. Но попросить парней постричься как Кри-Кри девчонки не просили. Времена стояли суровые и дресс-кодом были ещё державшийся теннис или лысая башка. Хотя и далеко не у всех. А гелем для волос во всей девятой-десятой параллели пользовался только Белоус. Но ему все прощалось даже суровыми отморозками, являвшимися на дискачи, ведь Славян танцевал как Бог, мог сделать лунную походку и знал странно-привлекательные слова «рейв», «транс» и «хаус». Как это отгоняло от него раздачу по щам было непонятно, но никто лихо, и совершенно не по-пацански, отплясывающего Славку не трогал.
Весной девяносто пятого, или шестого, по городу, от самого въезда с Черкасс, где стояли вертолетчики и по Советской, куда-то дальше, пронесли-провезли, под медь военного оркестрика, гробы, крытые голубым. Вертолетчики все жили в Отрадном и на службу ездили. Два экипажа той весной не вернулись из Чечни.
Все шли туда сами, никто никого не гнал, а слух про похороны обошел город за пару дней. Люди стояли и смотрели на войну, дотянувшуюся до нас через вроде бы начавшуюся устаканиваться жизнь. Отгородиться как-бы появившимися порядком с достатком не получилось, войне-то наплевать.
Давным-давно, как раз перед «Бурей в пустыне», глупый маленький дуралей, который я, завидовал деду, второму деду и дядьке, ведь у них в жизни была война, а в его не случилось. Да и откуда, мы же победили, Гитлер капут и День Победы, верно? Через полтора года мир затрещал по всем своим прогнившим швам, раскололся в черепки, а черепки, кувыркаясь в алой россыпи артериальной крови простых рядовых по призыву, стремительно оборачивались даже не сотнями… Тысячами черепов, скалящихся на всех и каждого через экран.
Кри-Кри бегал от Джоанны, Элен вела себя как мамка, девчонки раздавали на уроках пухлые тетрадки анкет, Невзоров и его «Русское поле» то рассказывали небылицы о каких-то пулеметчиках, то вдруг переходили на бомжей, в новостях долго-долго трубили про «вот сейчас победим» и… И как-то совершенно незаметно страх, ледяной острой колючей проволокой, протянулся внутри каждой и каждого. Такой незнакомый раньше страх, взявшийся сразу и из ниоткуда, а оказавшийся просто давно забытым.