Гений Тинто Брасса показывался в кино, без строгих недавних ограничений, под гогот залов, полных форменных утырков и дев, всеми собой доказывающих – да мы куда круче всех кобыл-мабыл этого кинца, так себе легонькой заголяшки с типа потрахульками. О, да, славные старые добрые девяностые…
Городской кинотеатр ещё работал. Он проработал все девяностые и умер в десятые, став какой-то странной лабудой для детских дней рождения. Крутили всё подряд и нам выпал «Подсматривающий». Где-то на сцене, когда зал гоготал над массажкой, причёсывающей кудряшки нижней половины жены препода-подсекателя, Настасья заметно напряглась и постаралась отодвинуться от раздирающей меня животной страсти. А потом, ровно в момент очаровательного рукоблудия той же героини фильма, да прямо на глазах усатого китайца при живом-то муже и в рестике, Настя молча встала и ушла. А мне не хотелось догонять, больно уж интересовал вопрос – чем тут всё кончится?!
Напоследок, разозлившись из-за нежелания Настасьи хотя бы поговорить, вооружившись маркером, скоммунизженным в школьной организаторской и зайдя в подъезд не случившейся любви через самую обычную деревянную дверь на пружине, сотворил вандализм. Да-да, пора магнитных замков с брелками-ключами, домофонами и преградой для зомби-апокалипсиса, ещё не витала в воздухе. Потому-то…
Прямо у двери в квартиру, хорошей двери, обитой лакированными рейками, старательно высовывая язык, вывел логотип ВИА «Некролог». Нате, милая, всё для вас, так по-детски и ни капли не стыдно. Тогда, угу.
И, да – в книжном шкафе мамы имеется книга Генриха Боровика о США, «Пролог». И такая же имелась в школьной библиотеке. С ней-то подошёл к англичанке, поинтересовавшись:
- А что есть битуарис на картинке обложки?
Она мне всё и разъяснила.
Надо же, сколько лет прошло, даже не всплывает в памяти лицо той волейболистки, а вот красотка-жена преподавателя и любителя подглядывать так и заставляет улыбаться, вспоминая кино.
И, да – ВИА «Некролог» всё также прекрасен.
Крик
- Какой твой любимый ужастик?
Вот не говорите, что тогда, в девяносто седьмом, когда «Крик» добрался до нас, вы не рассказывали про него с восхищением. И не говорите, что не ждали продолжения. И, что уж точно, не стоит рассуждать про «Крик», сравнивая с «Очень страшное кино», не, правда… Даже сейчас смешно.
Все было просто: подростки и маньяк, постоянно как-бы близко к сексу, кровь, ножи и упырь в той самой маске. Да все смотрели Крик и всех он пер своей неистребимой даже сейчас жестокостью, литрами киношного кетчупа-крови, изумленными лицами актеров, что сейчас уже пенсионеры и… И чем-то еще.
Скорее, самим наступлением теперь уж точно нового мира, где молодежный ужастик мешался с все еще дико популярными «Оффспринг», высокие девчачьи джинсы в обтяг отступали перед низкой талией, клешами и платформами. И пусть мамы подросших красоток улыбались и вспоминали 70-ые, то никого не волновало. Это было время нашей молодости, и она, молодость билась в стекла, души и сердца. Мир сам ложился под ноги и мы были обязаны его покорить и сделать своим. И именно так.
Первокурсники с гордым видом писали курсачи, мотались в институты из маленьких городков с деревнями, вспоминали ночные клубы. Где были разве что на посвящении, правда. Но то не суть. Вчерашние клёво-крутые пацаны отступали перед столичными, даже если столица была просто областным городом, а сами те знакомые всего лишь чуть раньше надевали модную футболку или крутили в пальцах толстые трубки самых первых Нокий с Эрикссонами. Ну и, да, импортных машин в маленьких городках было куда меньше.
Первая свобода и взрослая жизнь заканчивалась в зимнюю сессию. Пусть и не у всех, но именно так. Кому-то везло остаться до летней, только тогда получив заветную бумажку от военкома… Призыв проваливался, страна требовала пушечного мяса, Кавказ наливался свежими нарывами и гребли всех, дебилов, идиотов, косарей и залетчиков.
Иван Охлобыстин был молод, горяч, одиозен и на экране воплощал подлинную свободу. Идеи ДМБ только оформлялись в сценарий, Безруков мечтал о Есенине и не думал о Саше Белом, Парк Горького уже никого не интересовал, Король и Шут медленно и верно поднимал голову, гелевые ручки стоили неимоверно дорого, а в ПК заряжали дискеты из пачки, думать не думая о флешках в несколько гигов.
Четверть первокурсниц в девяносто седьмом сделали первый аборт или решили оставить ребенка, одновременно с учебой, что ушла на «потом». Еще сколько-то, дорвавшись до свободы и отсутствия родителей, скорешились с теми первокурсниками, что уже узнали с чем кушать герыч и чем его запивать. Первые отечественные нарки уходили в прошлое, рассыпая песок из сгнивших печеней и выплевывая легкие, уже проткнутые туберкулезом от новых знакомых, не так давно откинувшихся из зон разной степени строгости.