Девяносто седьмой, отяжелевший наросшим жирком родителей, давал привкус отличного будущего, планируемой точилы к третьему курсу, съемной хаты ко второму, ни в коем случае не коммуналки, подъемом даже самого провального экзамена, ведь кому захочется отдать деточку в армию и… И не знал о дефолте.
О сигаретах за десять рублей. О молоке за пятнадцать. О хлебе в пять. О новых джинсах, так и не ставших твоими. Девяносто седьмой мягко плескался своим вкусно-сладким болотцем, перемеживающимся только чем-то из «ряда вон», в основном касающимся простейших глупых причин. Вроде задержавшихся месячных из-за сквозняка в институтском сортире или разбитого в хлам лица, после пяти минут в компании асфальта и стаи озверевших местных, месящих приехавшего к своей девчонке.
Аудиокассеты медленно и верно уступали место дискам, а кассеты, из двухсторонних, одевались в цветные коробки, пусть и с пиратским содержимым. Турецкие джинсы начали сдаваться Китаю, техника все чаще становилась тайваньской вместо японской, бензин поднимался так же точно, как ртуть термометра на солнцепеке. Ельцин еще говорил правильные вещи, не превратившись в мухожука, а Его Темнейшество даже не подумывал мелькать на экранах. Верните мне мой две тыщи седьмой? Девяносто седьмой был круче. Только мне туда не хочется, здесь и сейчас интереснее.
Крик? А чего Крик? Чудесный фильм. И смотря его сейчас, хочешь-не хочешь, вспоминаешь «Очень страшное кино». Вот и все.
Первая кровь
Мне исполнилось 12 или 13, когда его показали в кинотеатре имени Ленинского комсомола. На дворе стояла начинавшаяся демократия, в кино лихо заносили фильмы-легенды, не зная - старые кинотеатры скоро вымрут, новые появятся лет через пять-семь, через десять старые-новые уступят место киноплексам с их восемью-десятью залами, попкорном, формату Аймакс и всё такое. И слово «пиратство» пока оставалось для нас синонимом «Острова сокровищ» и не более, а скажи кто, что сразу после фильмов по десять штук на плоских дисках придёт время цифрового скачанного видео – на него или неё глянули бы как на сбежавших с психушки. Но!
«Рэмбо – первая кровь» оказался просмотрен мною в кинотеатре, став последним совместным походом туда с отцом. И мне, если честно, искренне жаль, что мой папка остался в девяностых также, как мое детство, и мы с ним не смогли сходить на премьеру «Дороги ярости». Он бы заценил, слово чести.
Но тогда ничего такого не думалось, вьетнамский Рэмбо оказался давно просмотрен в видеосалоне, также как и «Кобра», а «Танго и Кэш» уже прокрутили вроде бы на нашем пиратском телевидении, выросшем из мастеров телеателье.
Мы пошли в дикое кино девяностых, где потихоньку смолили прямо в зале и как сдержался мой отец – мне даже непонятно. Я ждал чего-то такого же крутого, как лук против набегающих вьетнамских орд и был готов не смущаться даже очередным советским десантникам, павшим от мускулов и ножа Джона Рэмбо. Юность порой глупа и свою принадлежность к оркам СССР какое-то время переживал.
Реальность оказалась суровее детских ожиданий. Марио Кассар и Эндрю Вайна вложили бабло в американское кино, ставшее классикой ещё десяток лет назад, а я увидел первый раз. Джон Рэмбо шёл вдоль обочины, зябко подняв воротник армейского кителя и пыля берцами, заправив в них джинсы. Он остался один, герой войны, ставшей ненужной на Родине и он шёл куда глаза глядят, выживший в зелёно-ядовитом аду вьетнамского плена.
Шериф Тиззл зверстовал и докапывался и это не удивляло. На дворе бродила брага начинавшихся девяностых и разница между форменной курткой шерифа и дерматином ментовской формы не бросалась в глаза. Мы опасались братков и отморозков, не понимая – бояться стоит совершенно не их, ведь на их стороне тупая бычья сила, не более. Но нас уже не удивляло определение «беспредел» и то, что Рэмбо ответил на наезд совершенно по-пацански. Да, этот бродяга показал всем где раки зимуют, кто первый парень на деревне и почему не стоит недооценивать даже явных бомжей. Да, в нашей глубинке слово «бомж» пока ещё было новым, как и сами представители этого чудного дивного племени. К бомжам нам тоже предстояло привыкнуть.
Старик Рэмбо из кино не повторил судьбу своего родителя из книги, оставшись в живых. Полковник Траутмен не спас своего бывшего бойца, но сам боец спас его в следующем фильме. А сам фильм о Рэмбо, ветеране Вьетнама и спецназа «зелёных беретов» оказался хорошим. Почему? Да потому что вряд ли кто помнит - как звали злодея из «Крепкого орешка» или кого-то из полицейских курсантов «Полицейской академии». Ну, кроме Махони, Хайтауэра или Таклберри, конечно.