Подоконники девяностых помнили шлепки детскими ладонями, ладонями, играющими во вкладыши. Цветные бумажки из-под жвачки имелись у всех до самого выпуска, хранились, как память о детстве.
Детство уходило со средними и старшими классами, вместо бабл… пардон, бубльгума начиная вонять сигами. Эти долго держались вне школьных стен, изредка возникая в туалетах во время всяких осенних балов с новыми годами. Но где-то к середине лихи-святых «за углом» на переменах стало обыденностью и мало кто бегал через дорогу во дворы, а там резко расхотели гонять школотронов или даже водить к директорам этих дымящих поганцев с поганками.
Время меняло людей, люди меняли время.
И себя.
Те школы, полные учеников, учившихся по советским учебникам и учителей с дипломами из СССР, оказались последними островками настоящей учёбы и работы с детьми. Уже у наших младших сестёр с братьями отчёты, бумажки и планы сменили в учительских обычные конспекты с классными журналами.
А у кого-то и совесть.
Но это просто время, время меняет людей.
А люди вовсе не всегда готовы менять время. И себя.
Денди и «если найду?»
Слоненок в бейсболке был мечтой. В смысле, про Сегу-Мега-Драйв-два никто не думал, финансов родителям совсем не хватало, они пришли через полтора года, в девяносто шестом. А в девяносто третьем-девяносто четвертом мечтой был слоненок в бейсболке.
- Деньги есть?
- Нет.
- А если найду?
Тебе тринадцать? Нормально, уже подойдешь как жертва. Решай сам, как быть и что делать. Маленькие городки вошли в девяностые позже Столиц и мегаполисов, но куда увереннее, на форсаже и сразу входя в пике. Никто не спорит, район на район, ПТУ против техникума, школа на школу, но все же были правила. Их не нарушали, нас, десятилетних, как-то раз отпустили семиклассники, даже не надавав щелбанов. Только это осталось там, в СССР, автоматах с газировкой по три копейки и восьмидесятых.
- Попрыгать?
- Охренел, малолетка?
- Да не…
А что оставалось? Вот ты идешь, весь такой спокойный и вовсе даже не крутой, ты же хороший мальчик: брюки, резиновые сапоги, куртка из Вьетнама, ни разу не модная и с шарфом. Раз – ты уже прижат за школой, где зачем-то поперся, идя к бабушке, пятью теми самыми пацанами, что уже курят, пьют за углом из горла за раз ноль-пять, на костяшке запястья пять точек тушью и иглой с ниткой, все в спортивном и кроссовках. Головы еще не бритые, челки направо, а у одного даже крашеная. Хрен редьки не слаще, фиолетово, какая гопота обувала тебя в девяностых – лысая или с модельной стрижкой. Особенно в тринадцать, когда обидно до слез, но плакать ни хрена нельзя, а надо быть пацаном и все такое. Это, вот ведь, страшнее, чем к фашистам в плен… Наверное.
- Ты кто такой ваще?
- Откуда и кого знаешь?
- Ты ровно стой, когда со старшими разговариваешь.
Самые главные вопросы девяностых тогда еще не успели включить самый-самый: ты кто, вообще, по понятиям? Натурально, он появился в конце девяносто четвертого, с первыми стрижками под расческу, расползшимися аки саранча по полю.
Кто такой? Погоняла появлялись и пропадали, вот только был крут Орел, а уже его торопился сменить Рузан, через три года сколовшийся по самое не балуй.
Кого знаешь? Много кого можешь знать в тринадцать? Особенно, если почти все свободное время проводишь на площадке с мячом? То-то и оно.
А ровно перед старшими? Да класть на таких старших, результат-то уже был очевиден. Лучшее развлечение молодежи середины девяностых было простым: сбить с ног и запинать, прыгая потом всей стаей сверху, отбивая ливер, ломая кости и просто наслаждаясь собственной крутостью. Когда через пару месяцев они сами, либо кто-то из родных попадал в такую же мясорубку, оставалось только пожать плечами.
- Че молчишь?
Самым сложным всегда становится первый шаг. Даже если шаг – это слово. Особенно, когда ты хороший мальчик и материться не любишь. Пока, во всяком случае, ведь детство еще недалеко, как и восьмидесятые. Но ничего, братишка, девяностые тебя быстро научат как правильно.
- Иди в жопу.
Чак Норрис ударом ноги с разворота мог победить почти всех. Кроме Брюса Ли, вернее, Брюсли.
Шварц легко ломал ближайший забор и обломком несущего бревна выносил всех возможных подонков.
Сигал, только-только мелькнувший с «Захватом», тупо ломал руки-ноги-шеи и плевать хотел на сотни тысяч ямайцев, колумбийцев, итальянцев и прочих мафиози.
Простому пацану девяностых самым лучшим раскладом казалось удрать. А если не удрать, оставшись гордо и глупо, то просто скрутиться на асфальте или земле в клубок и закрыть голову. В идеале с балкона орала бабка и грозила никогда не приезжавшей милицией.