Сварил, в баян, взял пробу, прогнал по вене и жди прихода. Все видели, слышали и знали, и поделать ничего не могли.
Мы въехали в нашу новую-старую и последнюю-единственную квартиру моих родителей в начале лета девяносто четвертого. Дом как дом, обычный хрущ, кремово-желто-облезший, с узким лестничным пролетом, вечными бычками на площадке первого-второго этажа, сигаретным невыветривающимся дымом и въевшимся запахом кислого. Именно не кислым запахом, а вонью кислого. Еще в нашем подъезде барыжили, на втором этаже жил Крыл, а к нему, день за днем, шастали разные, но одинаково страждущие, помятые жизнью и, порой чьими-то конечностями, личности с дикими глазами.
Спустя полчаса захода к Крылу личности, зависая, выползали в подъезд, а глаза из диких становились стеклянно-застывшими. Любители прогнать по вене сползали по перилам, не в силах выстоять на ногах от обуревающий эйфории и безумного кайфа, пронесшегося внутри, превращая их в истинных Будд.
Они, мать их, чесались. Они чесались во время разговора, постоянно лапая лица с несвеже-серой кожей, украшенной желтоватыми жировиками на щеках и у глаз. Они тщательно тащили в карманы всякую мелочь, отбивая желание дать прикурить давно знакомым и вроде бы своим. Пускать на порог, даже если те просили попить, иногда не стоило. Пропало что-то из прихожки, куда-то ушла шапка сестры или вдруг заметили отсутствие «зоновского» зеркальца, один-в-один сказочно-узорчатого? Успейте глянуть по карманам своего приятеля, тянущего слова и временами улетающего в свою чертову желтую сансару. Успейте, может, чего и найдете, вернете и не стоит смущаться. Их же не парил факт воровства у вас, верно? Совершенно не парил, к слову.
Крыл, к слову, сварился на моих глазах за три года. Вот только, откинувшийся с зоны, шел по двору в ондатровой ушанке, теплой северной спецовке и унтах, поплевывая через губу и смоля одну за другой и… И вот Крыл почти ползет, опираясь на инвалидную палку, тощий до почти мертвого состояния, вечно желтый и трясущийся. Даже очки у него стали не просто старыми, они убились, склеенные из двух разных оправ, перетянутые изолентой и сидящие криво.
У Крыла в моей школе учились двое сыновей. Четкие и отвязные пацаны, чуть отмороженные, но странно честные в некоторых вопросах. Старший оспаривал титул «самого-самого» нашей параллели, а младший гонял свою шоблу из чуть менее лихих друзей на два года моложе. Старшего, Вову, как-то встретил прямо у подъезда, тогда еще не зная о родственных связях с Крылом.
- Ты чо?
- Отца жду.
- Да ну?
Тут вышел Крыл и они куда-то ушли. Вот тогда, первый и единственный раз, в Вовкиных глазах мелькнули, замешавшись друг с другом, обида, боль, злость и самое настоящее горе. Но недолго, он же был нормальным и чётким пацаном.
Пока мне служилось, мой старший двоюродный братец, любимый с самого детства, успел во второй раз переболеть гепатитом и как-то раз застрял в ванной. Дядька вскрыл ее ножом спустя полчаса бесполезного стука. Братец плавал в добром желтом сне и остывшей воде, баян-самовар валялся на коцаной рыжей плитке, а дядька, так и так все знавший, даже вздохнул с облегчением, поймав сына с ханкой.
Самое смешное во всем этом трэше, смешное и страшное, было в интересе исполнительной власти. На Новый, девяносто седьмой, год, мой братишка приперся к нам, со своей будущей женой и Ляляем. Они варили прямо на площалке, попросив газет и всем, совершенно всем, было наплевать. Лишь бы не нагадили и не буйствовали. А даже если так, то все знают, чей это племянник и брат-наркоман, с них и спрос. А звонить ментам? Нафига? Раз варят, так можно.
От запаха кислого в моем дворе не страшно. Пока, во всяком случае. Но неприятно. Девяностые, конечно, ностальгия и все такое, в виде юности, первой любви, веселухи с пацанами и остальное. Только вот «остальное» больно уж гадкое.
Шип, Курт, «Джем» и загон по Прону
Курт владел мечтами девчонок второй половины девяностых сильнее всех загранично-буржуйских бойз-бендов и победить его смог лишь Серёжа Жуков. Клуб 27 побеждает здравомыслие любой юной красотки, заставляя искать в помершем кумире нечто необыкновенное. Даже если его в кумире отродясь не имелось.
Курт = «Нирвана», Smells Like Teen spirit, лебединая песня гранжеров постсоветской России, как ощущение конца неформальной жизни. Она ещё существовала сколько-то, изойдя на нет вместе с уходом Князи из «КиШ» и розово-чёрной чёлочной дурости эмо. Кобейн нравился тонко настроенным личностям и высокодуховным особам, любившим рок и не желавшим казаться «как все».
Всё модное шло в нашу провинцию провинции из Самары и «Нирвана» не стала исключением, хотя газка подкинул телик с ОРТ. Роман Кульков показал «Нирвану» в Джеме, а «До шестнадцати и…» рассказал о гранжерах, не особо новом московском веянии, второй год отмечавших то ли день рождения самоубившегося кумира, то ли как раз его безвременную кончину.