Я помню, как попробовал «сникерс» в первый раз. Когда маминой коллеге, в девяностом где-то году, кто-то из родственников прислал посылку из Германии. Мама принесла домой батончик, причем в мини-исполнении и одну конфету «рафаэлло». И умудрилась как-то разделить пополам даже ее, отдав нам с сестрой. Через год, когда страна уже рухнула, отец начал гонять за мехами на Север, он как-то привез нам по бутылке колы и по одному сникерсу.
Я смотрел на него и даже не верил, что это мое, честное слово. Распаковал и съел в три приема, по небольшому кусочку, читая, как сейчас помню, «Трех мушкетеров». Кола была ядреная, сшибала в нос пузырьками и знатно отсасывала у любимого в детстве советского «Тархуна», не говоря об «Исинди», сделанных по ГОСТам.
Такие вот странные моменты, оставшиеся в памяти, здорово помогают потом, когда ты сам вырастаешь. Хотя бы даже тем, что если у тебя в детстве были немецкие джинсы, это было хорошо, кто спорит… Только в Москву и Питер я смог попасть сам и почти в тридцать. И, хочется верить, что мой сын, к моему возрасту получению целого сникерса и бутылки колы, побывавший не только в городах нашей страны, сможет оценить это потом.
Шестнадцатилетние Богини
Девчонки из одиннадцатого класса в девяносто пятом году равнялись богиням. Особенно если ты сам только в десятом. Разница не велика, но тогда, если разбираться, они были какими-то иными, не как соседки по партам или кто помладше.
В десятом классе девяностых, особенно второй их половины, плюсов было куда больше минусов. По отношению к технарям и ПТУ, само собой. На дворе потихоньку начинались относительно стабильные деньки даже для сирот, воспитываемых только мамами. Не то, чтобы прямо совсем хорошо, но куда лучше, чем в девяносто третьем или четвертом. Даже сходить с ума по поводу не самых лучших вещей не приходилось. Мода менялась, клетчатые рубашки оказывались никому не нужны, обрезанные джинсовки, расписанные цветными ручками и проклепанные эмблемами родов войск и просто армейскими погонными звездочками казались древними не меньше Натальи Ветлицкой, Богдана Титомира или группы «Мираж». У девчонок вовсю начиналась платформа, слово «гриндера» пока еще не особо знали, кроме как в столицах, но высокая тракторная подошва уже была признаком чего-то годного.
Одиннадцатый класс готовился ко взрослой жизни, а его красотки, переставшие коротко стричься еще год назад, порой щеголяли волосищами до самых упруго прыгавших девичьих задков, едва прикрытых неожиданно модными кофточками-полупердончиками, закрывающими нижние округлости ровно наполовину, не больше. Вкупе с рейтузами в обтяжку, одиннадцатый класс совершенно сводил с ума и заставлял гормоны выделяться как конденсат в машине с Лео ди Каприо и Кейт Уинслетт через пару лет и во всех кинотеатрах.
Девчонки на год старше любили отжечь еще хуже нас, как-то раз, на осеннюю дискотеку решительно запершись в нашу каморку за актовым (ТМ) и притащив с собой раритетнейшие зеленые бутылки «Русской». Малину мы обосрали всей школе, ведь на пьяные шатания со сцены в сортир, клубы дыма, вырывающиеся из-за двери и плывущие в дешевенькой цветомузыке, пришла Она. Директор.
Директрисса, решительно вскрывшая собственным ключом хлипкую дверь нашего дворца удовольствий и не менее решительно, минут через десять, повернувшая рубильник, даривший звук колонкам и электричество мафонам с усилком. Родителей не вызывали, но мы все равно брали все на себя и грудью вставали на зашиту наших старшеклассниц. То ли из-за врожденной глупости с благородством, вычитанных в советском детстве в книгах а-ля "Айвенго", то ли из-за пшенично-золотых, прикрывающих сами знаете что, волосищ Оксаны и ее же четвертого размера, сказочно-разбитного характера и романтичного подбородка.
Одному из нас, юных оболтусов, тогда думавших явно не головой, даже как-то обломилось. В тепло-снежный вечер той самой зимы девяносто пятого-девяносто шестого. Точно вам говорю, хотя свечку не держал, само собой. Минусом было одно: пока златовласая и полногрудая дарила счастье одному прошаренному ловеласу, возрастом чуть моложе, на лавке у его подъезда, романтично покрываясь сверкающими снежинками, крутящимися в свете фонарей, красиво мерзла чернокудрая и кареглазая Алия, ждущая подругу.
Мне довелось немного другое. Почему кому-то из как-бы диджеев «Юности» захотелось в субботнюю зимнюю ночь включить «Две свечи» Парка Горького – черт знает. Почему одной из них, пришедшей туда после двух «Сангрий» на троих понадобилось именно со мной показывать какую-то там страсть своему бывшему – совсем непонятно. Мне-то тогда стало понятно две вещи: если блондинки, то только натуральные и тогда на все наплевать. Это была первая вещь.