Вторая заключалась в Есмене, царствие ему небесное, моему детскому другу Женьке, вылезшем откуда-то и объяснившему все бывшему моей неожиданной партнерше по неловким обжималкам на танцполе, подарившей очень сильно колотящееся сердце, разруху в чувствах с головой и явственно ощутимую эрекцию. Просто придавшись посильнее, м-да. Такое возможно, наверное, только в шестнадцать лет, когда тебе предстоит то ли огрести, то ли раздать самому, а мысли только о том, как прикрыть торчащие почти десять минут джинсы. Половина из них после выпуска не смогли поступить куда хотели. Треть оказалась в подбельском педагогическом или его бугурусланском коллеге. Пацаны оказались чуть серьезнее, а девчонки, плюнув на многое, хотели жить весело и радостно. Десятый и одиннадцатый классы подарили им последние два года относительно легкой жизни. Может, это даже было хорошо.
С одной из них, не пойми почему, мы с Димкой нажрались после моего дембеля. Дело закончилось просто довести тело домой и сдать родителям, и то хорошо. А вот хозяйка пшенично-золотых волосищ до самого задка, четвертого размера и романтического подбородка…
В две тысячи пятом, ехал домой к маме. Она села с кем-то в автобус, так знакомо почесываясь и залипая, что стало как-то горько. Но каждый сам выбирает, как жить, вот и все. А те самые девяностые, кому лихие, кому святые, кому свободные, свою жатву среди молодежи собирали только так, только влёт.
Память выборочна и они, одиннадцатиклассницы моих девяностых, так и остались Богинями.
ЛиАЗ и новая жизнь
ЛиАЗы были добрыми и большеглазыми. Вы сами их помните, ведь они катались га городских и пригородных маршрутах повсюду, в восьмидесятые и девяностые. Только в первой половине нулевых, убитые временем и новыми гражданами России, плевать хотевших на общественное достояние, они пропали, вымерев, как мамонты.
У нас они чаще всего красились в рыжий цвет. Хотя где-то году так к девяностому, почему-то, стали красно-белыми или просто красными, того благородного оттенка, отличающего настоящие венгерские "икарусы" от прочих автобусов. ЛиАЗы сейчас очень любят называть скотовозами. Хотя на самом деле плохого в них было не так и много, не считая задней площадки, где, случись вдруг яма, выбоина, кочка или что еще, ты рисковал головой влепиться в потолок, подброшенный неожиданно сильной инерцией.
ЛиАЗы очень любили горожане, но еще больше любили бабульки, бабушки и бабки. Разве только вот поняли мы все эту простую вещь довольно поздно. Аккурат, когда на трассах вдруг исчезли какие-никакие, но русские автобусы, заточенные под людей, а появились газели, рено и уродливо-ушастые китайцы, где сидеть было просто невозможно.
Последним ЛиАЗом в моей жизни оказались автобусы 80-го маршрута в Самаре, катающиеся от ж\д вокзала до Петра-Дубравы. А у себя на родине не видел их уже в конце девяностых, где-то так. Последнюю поездку совершив в девяносто шестом, когда мы с Диманом везли вещи Наташи и ее матери на станцию, когда те уезжали на север, в Стрежевой.
Почему-то по уровню добра и человечности они стоят на одном уровне с теми самыми легендарными аппаратами с водой и газировкой по три копейки. Разве только что там был не менее легендарный граненый стакан, один на несколько тысяч людей, ежедневно им пользующихся, а тут сколько-то автобусов, развозивших на себе нас, новых граждан новой России в нашем совковом детстве, которое воспринимается сейчас как-то иначе.
В таком как-то раз зимой, еще в СССР, мы ехали с мамой домой, побывав на рынке и что-то там ища. Мерзнуть ноги начали еще там, на снегу, в автобусе продолжили и в себя пришли только у бабушки, растертые, с натянутыми теплыми носками и положенные рядом с горяченной трубой, раскаленной от котла. В ЛиАЗе, сидя у решетки обогревателя, даже не чувствовал хотя бы немного тепла. Мама говорила, что там шарашил даже раскаленный воздух.
В девяностых старики ЛиАЗы уже не уважались молодежью. Но молодежь тогда не уважала и Мерседесы, катавшиеся в Самаре, такие большие белые мерсы, что никак не забудут все самарские жители, попробовавшие их с девяносто шестого и по самые десятые. ЛиАЗы рядом с ними казались бедными родственниками, ровно как «Вега» или «Романтика» рядом не то, что с двухкассетными «Шарпами» или «Панасониками», фига. ЛиАЗы рядом с Мерсами казались тем же, что отличало наши, еще советские магнитофоны, от стремных Интернационалов: они просто были не наши. И это оказалось главным.
На линии выходили новые модели, появились ГолАЗ, НефАЗ, Волжанин и что-то там еще, МАЗы вовсю овладевали большими городами, газели то гнали вон ссаными тряпками, то они как-то заползали снова, удлиняясь, вырастая в высоту и становясь похожими уже черт знает на что… А ЛиАЗы остались только в памяти и в парках-музеях.