- Гассан… Гассан…
Помню, икал и пытался правильно выговаривать это не совсем русское имя. Вообще Гасана звали Сашкой и его совершенно не парила погоняла и то, что она не совсем правильно произносится. Гасан учился на год младше, подходил к бухаловке творчески и еще смог спонсировать. Гасан природу денег в кармане объяснял просто:
- Взял в тумбочке.
А никто и не был против. Только за, все и всегда.
Гасан тащил мое тело, почти умершее и очень утомленное паленым спиртным, через сквер, три раза доставая из совершенно весенних проталин. В подъезде его остановил мент со второго этажа, выгуливавший ризеншнауцера и строго попросил валить домой. Гасан поделился со мной тремя сигаретами ЛМ и ушел. Как и кто дотащил меня наверх – не помню даже сейчас.
- Скотина… - мама разбудила меня выговором и руками в бока. – Говоришь, помидоры соленые не любишь?!
Причем тут помидоры понял только сходив в туалет. Мыть его мама не стала и сестру не пустила. Надо полагать, что дело было в красителях и желудочном соке, хотя смотрелось именно кожурой от помидоров.
Сигареты во время ночного штурма лестницы я сломал, денег мне не перепало, колотило и хотелось курить. Зато в шкафу, на отцовской полке, нашлась изолента, синенькая, как старые «Москвичи». Радовало, что сигареты сломались почти у фильтров и курить ее не пришлось.
Я дымил на балконе, икал, глотал воду и понимал несколько простых вещей:
Курить просто люблю.
Наташа молодец, хотя пить стоило меньше.
А любовь… а любовь будет еще.
Равно как упругие женские красоты и все такое.
Реклама и рок-н-ролл
Начало девяностых и реклама были несопоставимы. Мир вокруг стал ужасным, а реклама неожиданно была красивой и интересной. Бутылка водки «Смирнофф», проносимая на сияющем подносе официантом, превращала обычную женщину в потрепанном красном сарафане в испанскую чернокудрую дуэнью в ярко-алом платье, танцующую танго с не менее охренным мачо, черная кошка вдруг прыгала пантерой, переливающейся искрами на шубке, а полицейские из Лаки Страйк и Стиморол трубили гимн байкерам, американскими Скалистыми горам и женской красоте. И, само собой, рок-н-роллу.
А за окном в девяносто втором все цвета чаще всего казались серыми, особенно дома, никем не ремонтируемые и приходящие в полный упадок. Люди донашивали все имеющееся в шифоньерах, зачастую просто не имея возможности приобрести что-то другое, интересное, модное и красивое. Мужики еще вовсю не сбривали усы, вязаные шапки оттеснялись меховыми, женщины по привычке красили пряди или осветлялись, порой накрашиваясь куда там интердевочкам из фильмов пост-СССР.
Рок-н-ролл ломился в мою жизнь, желающую вдруг музыки, раскидывая в сторону вечно грустно-ноющего Талькова, входящего в раж и все более молодеющего Леонтьева, разбежавшихся Кар-Мэн, где мои предпочтения были исключительно на стороне Лемоха за клип со стрельбой из пулемета Максима и прочий трэш с угаром.
Как-то случайно посмотрелись «Назад в будущее» и «Безумный Макс», и вся канва будущей жизни вдруг окрасилась в какие-то своеобразные цвета с тонами и полуоттенками. Мир неожиданно хотел стать более цветным, звучал жестким переборами рифов Металлики, порой играющей у кого-то из соседей, а фильмы «Коламбия Пикчерз представляет» не приносили никакого удовлетворения.
В девяностые на телеэкранах порой оказывались жемчужины. Между мною, тяжелым металлом и всеми суровыми фильмами Голливуда где-то на год встали «Криминальные истории» и настоящий рок-н-ролл их заставки.
Тарелла и весь его отдел, борющийся с итальянской мафией в Лас-Вегасе, мать моя женщина, как это было прекрасно. Пусть и отдавало какой-то сказкой во многих местах, но все равно было жестко и интересно. А концовка, когда Тарелла, не проигравший и не сдавшийся, отправлялся добровольцем во Вьетнам… Это было круто.
Это потом Тарелла стал для меня кузеном Ави из «Большого куша», а весь рок-н-ролл ничего не стоил по сравнению с «Черным альбомом». Но это было потом, а тогда, в девяностые, почему-то хотелось именно этого, красиво, ритмично и очень зажигательно.