Тейлор не был многоречив на трибуне. Он никогда не говорил более двадцати минут подряд и устойчиво придерживался греческой поговорки о том, что во время долгой речи слушатели успевают позабыть ее начало, а позабыв начало, не понимают конца. Негромкий голос Тейлора был очень чист. Тейлор знал, что ораторское искусство не менее ревниво и сложно, чем всякое другое, и основательно работал над дикцией и мимикой. По утрам после холодной ванны он подолгу упражнялся в ясном произношении слов. Неправильно составленная фраза раздражала его, как перевранный музыкальный аккорд. Когда Тейлор говорил, слова его лились непрерывной струей, без тягостных пауз, повторений, без унылого барахтания и видимых плутаний. В противоположность О’Коннору он никогда не оглушал сразу эффектной фразой и не хвастался неподкупностью. Он обычно вообще не упоминал о себе, и из его речей едва ли можно было узнать о существовании доктора Тейлора.
По привычке кусая усы, Джон заговорил о предполагаемом в Буль-Ринге собрании.
Потом старик признался в своих дурных предчувствиях.
В город с утра прибывали войска. Фабрики были оцеплены. Фабриканты пытались подействовать на рабочих угрозами и подкупом. Джон боялся кровопролития.
— Неладно, неладно! — приговаривал он.
Тейлор захлопнул наконец баул и отодвинул его ногой к стене.
— Возможно, что ты беспокоишься напрасно. В Англии, как отрыжка старого, все еще тлеет понятие о конституционном праве англичан собираться для обсуждения своих нужд. Правда, в Бирмингеме немало чартистов-ренегатов, а это самые неукротимые наши враги.
— Да, самые лютые подстрекатели к бойне — здешние лавочники Герк, Денке, Леджет, А было время — они несли наши знамена.
— И кричали, — засмеялся Тейлор, — «Дайте рабочим денег, чтобы мы могли поднять цены и грабить их в наших лавках!..» Значит, выходим на улицу и остаемся неумолимыми! Всеобщее голосование — или смерть.
— Или смерть, — повторил Джон. — Пусть капитан Свинг поддержит наши требования.
— Что ж, пусть террор поддержит нас, он вызван не нами.
Во время этого разговора в комнату вошли двое молодых людей.
— Я только что вернулся из Манчестера.
— Тебя послал наш политический союз?
— Да, и попал в цель: я выступал там на двух собраниях. Два попа пытались бороться со мной. Не тут-то было! Рабочие беснуются, они правы. Парламентская реформа дала им шиш, а среднее сословие греется, как сытый кот, дремлющий на печи…
— Постой! — прервал Тейлор и, обратись к Джону, сказал: — Вот, старина, это — Джордж Джулиан Гарни, наш Марат. Он страшен врагам, но вряд ли есть у рабочего класса более верный и добрый друг. Нельзя давать ему волю, а то натворит бед своей нетерпимостью.
Пока Тейлор шутил, Гарни угрюмо посматривал из-под густых, бахромой спускающихся к векам, бровей на старого рабочего. Но Джон не мог поймать его взгляд. Глаза Гарни скользили с предмета на предмет, как будто ничему не доверяя и убегая от отрицательных впечатлений. Джон заметил на его больших руках утолщения от многолетних мозолей.
— А это — Пауль, немец. Странник. В поисках сильных ощущений, — Тейлор испытующе посмотрел на Пауля, который сильно покраснел, — или жажды борьбы за справедливость пристал к нашим берегам. Словом, из породы неспокойных.
— Адвокат мировой революции, — добавил Гарни и дружески хлопнул Пауля по плечу. — Ты здорово говорил вчера на митинге.
— Это было всего лишь приветствие от наших немецких союзов.
— Значит, и у вас рабочим живется плохо? — осведомился Джон.
Пауль готов был разразиться в ответ длинной речью, но Тейлор и Гарни прервали его. Они торопились в редакцию «Бирмингемской газеты», которой заправляли.
Паулю оказалось по пути с Джоном. Пошли рядом. На базаре у рыбных рядов они натолкнулись на немногочисленную толпу вокруг оратора, трибуной которому служил закрытый рундук. По тому, как уверенно, точно цепкая птица, двигался он по узкому пространству, было видно, что говорить с такого рода возвышения вошло у него в привычку.
— Это Стефенс, пылкий парень. Зубастый! — шепнул Джон.
Пауль остановился. Нелегко ему было понимать торопливо произносимые, сливающиеся воедино слова агитатора. Тем напряженнее, внимательнее слушал он.
— Рабочие! Я революционер огня, ножа, крови и смерти. Будьте и вы такими. Оглянитесь кругом. Видите эти, похожие на тюрьмы, дома? Вас хотят загнать в них. Где ваши дети? Проданы. Бедные малыши, с изломанными непосильной работой членами, тащатся они по ночам из ада фабрик в свои безрадостные дома!