— Если вы насчет работы, то без того, чтоб не поговорить, господин Энгельс не наймет и не откажет, — авторитетно пояснил сторож и повернулся к двери.
Спустя час непроницаемый клерк оторвался от книги, снова почесал пером голову, встал, оправил углы фрака, зигзагообразно пересек комнату, точно взбираясь на гору. У дверей в хозяйский кабинет он поклонился, отставив ногу, глотнув воздуха и — весь угодливость и послушание — вошел. Джон следил за ним и даже попятился перед изогнутым, круглым его задом.
Очень скоро клерк вернулся и с надменным равнодушием приказал старику войти.
Господин Энгельс-отец поразил Джона всем — моложавостью, строгим, но не чопорным взглядом, внимательностью, но не добродушием, простотой, но не доступностью.
У него были необыкновенно маленькие руки. Один ничем не украшенный золотой обручик желтел на мизинце. Джон недоверчиво поглядывал на барские, холеные руки. «Этими — только Библию держать, да вот деньги», — заключил он.
Покуда господин Энгельс читал письмо Пауля и просматривал густо исписанную рабочую книжку Джона, рабочий мог исподволь наблюдать за ним. Но только руки, но и лицо богатого коммерсанта были необычны. Темная, откинутая на затылок шевелюра превращалась на висках в густые вьющиеся бакенбарды, образующие в свою очередь узкую бороду под подбородком. Немускулистое, продолговатое лицо с усталой, чуть дряблой кожей казалось окутанным шелковистой волосяной шалью.
— Итак, — сказал Энгельс, — сын моего друга рекомендует тебя как трудолюбивого и дельного рабочего. Надеюсь, ты веруешь, как надлежит доброму христианину. Труд всегда наилучшее прославление нашего господа и угодное ему дело.
Джон опешил. Уж не пастором ли был господин Энгельс? Он никогда, впрочем, не слыхал, чтоб фабриканты были также и пасторами. Может быть, у немцев. Но разговор о боге не понравился Джону. О боге любили говорить Стране и владелец мастерской в Бирмингеме.
— Пьешь?
Этот вопрос был еще более неожиданным.
— Бывает, — старик не решился соврать.
— Пустое препровождение времени. Жизнь не так долга, чтоб ее пропивать. От алкоголя душа наша становится неряшливой и алчной свиньей. Да и бесчестно распоряжаться так с тем, что дано нам богом. Душа принадлежит богу.
— Как сэру будет угодно, — вяло согласился старик.
— Ком был твой отец?
— Крестьянином.
— Отлично! Мои предки были тоже крестьянами. И бедствовали.
— Да, видно, земля ныне кормит и греет только мертвых, — осмелился вставить фразу Джон.
Он понемногу переставал удивляться, и ему начинал даже нравиться необычный разговор господина Энгельса.
— Мой прадед таскал на спине корзину и не стыдился торговать на улицах. И что бы ты думал! Начав жизнь коробейником, он умер одним из богатейших фабрикантов кружев и лент Бармена. На огромной соб-ственной белильне белилась своя пряжа. Каждый может разбогатеть. Это в воле человека. И ты, например…
Джон развел руками:
— Зачем мне богатство?
Мысль о том, что он мог бы есть каждый день суп, иметь постоянный кров, показалась ему смешной. Он засмеялся.
Энгельс чуть нахмурился.
— Человек ткет свою судьбу. Милость божья безгранична, но неподкупна. Нужно уметь ее заслужить.
Господин Энгельс сказал еще несколько слов о неведомом Джону Кальвине, посоветовал познакомиться с его учением, осудил чартистов и отпустил старика, приняв его, однако, вторым сторожем своей конторы.
Глава четвертая
Искания
1
По-разному встречаешь родные места. Чаще — с веселой надеждой и нетерпением, смешанным с беспокойством неизвестности, и всегда с учащенно бьющимся сердцем.
Карл приближался к Триру подавленный, печальный. Не с этим тягостным чувством предполагал он навестить город, оставленный более полутора лет тому назад, город, где жили и ждали его Женни и отец, два наиболее любимых им на земле существа.
Какая тревога в каждой строке короткой, зачитанной до пятен, записки матери! Всегда многословная, Генриетта Маркс на этот раз изменила своим правилам. Отец уже более двух месяцев не покидает постели. Кашель уменьшился, но какой-то иной недуг сводит его в могилу. Он худ и раздражителен. Он очень плох и медленно гибнет.