Начальник тюрьмы проводил гостей в подвальный зал и усадил в кресла. Он учтиво извинился за сырой воздух подвального помещения. Дама и девочка вынули из корзиночек вязание и принялись рукодельничать. Вскоре комната наполнилась людьми. Прибывшие все были коротко знакомы между собой. Многие из них всего несколько часов назад танцевали вместе на превосходном балу в ратуше. Разговор то и дело возвращался к вчерашнему котильону и приключению с госпожой Фрид, у которой оторвалась оборка. От огорчения и стыда бедняжка упала в обморок.
Тюремные часы пробили восемь.
В назначенный для экзекуции час появились пастор и доктор. Церемонно раскланявшись, они заняли особые места. Доктор поставил на стул чемоданчик с инструментами и лекарствами, по залу разнесся запах нашатырного спирта и арники.
— В наших тюрьмах продолжают придерживаться дедовской медицины, предпочитая всем способам лечения — кровопускание, — заметил адъютант местного князя.
Острота пришлась всем по вкусу. Дольше всех смеялся начальник тюрьмы. Даже надзиратель Штерринг осмелился почтительно улыбнуться. Он стоял, готовый действовать, выпятив грудь и выжидательно сложив оголенные до локтей руки. Дамы награждали его восхищенными взглядами: «Какой превосходный экземпляр мужской силы и красоты! Какая грудь и какие мощные Руки!»
Церемония «вилькома» долго не начиналась.
Сопротивление намеченных к порке людей вызвало заминку. Покуда их «укрощали», дамы старались побороть волнение болтовней.
— Как хорошо, что сегодня будут наказывать только мужчин! Вчера в женском корпусе пороли женщин. Ах, негодницы! Дойти до такого срама! Одна была бела, как Гретхен, но и порочна не менее, чем она. Влюбилась в княжеского кучера и повела себя как последняя потаскушка. Стыдно рассказывать подробности — они так отвратительны. Таких женщин стоит пороть до смерти… У меня у самой чесались руки. Я бы ей показала!
— При мне наказывали старуху, ту, которая украла кусок мяса. После нее пороли еще какую-то тварь. Мерзавки визжали и пробовали кусаться. Я не люблю смотреть, когда секут женщин. Эти самки обычно так уродливы! Они орут, и мне всегда хочется кричать и бить их. Поверите ли, я так волнуюсь!
— Однако, дорогая, вы никогда не пропускаете возможности поволноваться.
— Еще бы! Право, мне не приходилось видеть что-либо более поучительное. Мы присутствуем здесь при справедливом возмездии злу. Так страшно думать о карах, которые ждут грешников не только на земле, но и в аду.
— Но добродетели нечего бояться, — язвительно заметила жена начальника тюрьмы.
— Я привезла свою дочь, чтобы она увидела сама, к чему приводят заблуждения духа и плоти. Это принесет ей пользу не меньшую, чем проповедь лучших церковнослужителей.
— Вы правы. Вы безусловно правы!
Лица дам, несмотря на религиозные побуждения, которые привели их на тюремный «вильком», отражали все более нараставшее возбуждение. Руки, занятые рукоделием, все чаще путали стежки, опущенные глаза блестели.
Стока должны были сечь первым.
— Ре-во-лю-ционеры — упрямейшие и отважные негодяи! — сокрушенно поведал обществу начальник тюрьмы.
Стока втащили четыре конвоира и привязали к поперечным перекладинам. Он был ослаблен борьбой на лестнице и с трудом мог шевельнуть головой. Его разглядывали, как тушу, и он почувствовал это. Не боль, а ненависть вызвала его первый стон. Но он собрал все силы, чтобы молчать. О чем просить врагов, которых нужно уничтожать?! Взывать к их жалости еще более унизительно, чем быть выпоротым на их глазах. Так думал Сток.
Начальник тюрьмы, боявшийся революционных проповедей превыше ада, приказал надзирателю не медлить. Петер Штерринг неоднократно выверенным, ловким движением обнажил спину наказуемого и спустил ему шаровары ровно настолько, чтобы не конфузить дам. Сток лежал ничком, почти прикасаясь лицом к полу. Он дрожал от ярости, от унижения. Он не мог сдержать слез, острых, режущих, усугубляющих мучение. Впрочем, никто не видел, что он плачет. Никто не замечал искаженного лица истязуемого. Зрители видели только обнаженный кусок тела. И Сток чувствовал уколы этих чужих, страшных глаз.
— Какое нежное тело! — прошептала одна из дам с восхищением и прижалась плечом к своему дородному кавалеру.
— Он нехорош собой — настоящий портняжка. Кривоногий и такой волосатый. Спина обезьяны, — оспаривала другая.
Потом стало тихо. Сток зажмурил глаза. Страшнее, чем самый удар, ожидание. Страх, испуг каждой клеточки тела был больнее, чем прикосновение палки. Стоку казалось, что кровь его твердеет, что он сейчас перестанет дышать. Только бы скорее, только бы перестать чувствовать, думать… смерть не страшила.