— Интереснее салона фон Энзе? Еретик! Мятежник! Да я уже два месяца добиваюсь того, чтобы племянница Варнхагена, надменнейшая Людмила Ассинг, дама с манерами подлинной герцогини, допустила меня на свои приемы от пяти до восьми. Да там бывают сливки общества! Там пропасть интереснейших людей. Гумбольдт, граф Иорк, Пюклер-Мускау, Бентейм, граф Линар, — говоря об аристократических салонах, Фриц невольно становился напыщенным.
— Но мне какое до них дело! Вот если бы была жива Рахиль Варнхаген, пожалуй, стоило бы познакомиться. У нее, кажется, бывал Гейне.
— Ну что такое поэт, да еще опальный! Сейчас там бывают министры, придворные дамы, иностранные дипломаты. Тебе и этого мало? Можешь встретить на Мауэрштрассе, наконец, и представителей литературы, ученых, Риттера например.
— Уж не предложишь ли ты мне заодно пролезть в салон принцесс Курляндских? Говорят, там с масленицы до конца светского сезона бывают также принцы, — удивил Карл Шлейга неожиданным знанием берлинского высшего света.
— Ну, это уже не наши сферы. Надо знать свое место. Мы покуда еще не в чинах, не при деньгах. Мы папенькины сыновья…
— Не я.
— Ого! Но не будем спорить. Завтра хоронят господина Шварца. Скажу тебе по секрету: на племяннице этого скряги я рассчитываю жениться. Итак, не огорчай своих родителей, уступи. Этот почтенный дом — клад Для нас. Там соберется немало влиятельных людей, весьма полезных для студентов без имени и пока что без капиталов. Будет и господин Эссер, друг наших отцов.
— Да, но зачем нам быть на похоронах? В качестве Добровольных плакальщиц? Погребенья не входят в компетенцию юристов.
— В Берлине они бывают веселее балов. Бюргеры любят родиться, жениться, даже умирать, был бы повод блеснуть.
— Нет, я занят. Филистерские развлечения мне надоели в Трире.
— Карл, ты пойдешь, клянусь трирской мертвецкой! Я сам принесу тебе креп для шляпы. Не надевай по рассеянности светлого жилета и припаси темные перчатки. Иначе — неприлично. Сделай это ради господина Генриха Маркса.
На следующее утро Шлейг разбудил земляка и, несмотря на его сопротивление, стащил с лестницы и усадил в наемный экипаж. Черный флер, наспех прикрепленный к полям шляпы, топорщился и шелестел. Маркс тоскливо зевал. Он утешал себя, однако, тем, что юстиции советник будет удовлетворен вниманием сына к покойному господину Шварцу и его семье.
— Я избавлюсь тем самым от необходимости разносить приветствия по десятку адресов, навязанных мие родителями, — сказал он меланхолически.
Фриц был другого мнения.
— Такое поведение не принесет жизненной выгоды, — возразил он, разглядывая себя в стекле большого извозчичьего фонаря. — Нужные люди существуют наподобие земных ангелов. Они и есть тот счастливый случай, который так необходим нам, молодым, стремящимся запять место в жизни. Вот я, например. Приехал в Берлин без гроша. Всем моим достоянием был конверт, письмо к нужному человеку. «Сын Фриц, — писал мой отец под мою диктовку, — по недостатку средств вынужден будет, чтоб продолжать обучение, также и служить. Господь даровал нам двенадцать дочерей, — товар, который не легко пристроить в жизни без приплаты. Обращаюсь к тебе, мой дорогой друг юношеских лет, счастливых заблуждений, надежд»… и так далее и так далее. И что бы ты думал, Маркс? Шалопай, как называют меня в Трире бюргеры, высидит все-таки золотое яичко!
Фриц напыжился.
— Уже сейчас я старший секретарь фирмы «Клотц и К°» и скоро намерен сбросить студенческий мундир. Фрейлейн Труда Шварц по кончики волос влюблена в меня. Дородная девица. Она принесет мне двадцать тысяч крейцеров, не считая недвижимости, как выражаются в нотариальных конторах. За это я готов в качестве придачи взять и ее двадцать золотых зубов. Не беда, в конце концов, и то, что оспа несколько обезобразила ее кожу. Деньги, друг Карл, украшают и урода. К тому же я люблю жирных женщин… Я женюсь не ранее, чем умрет ее мать, то есть, по мнению профессора Крауса, через три-четыре года. Ну, а это время мы проведем с пользой. Молодость не возвращается.
Фриц деловито откашлялся и расправил галстук. Бриллиантовая подковка, подарок фрейлейн Труды, тускло поблескивала на черном муаре. Шлейг разгладил усики. Карл с откровенным любопытством смотрел на своего школьного товарища. Его цинизм смешил Карла. Маркс знал этот сорт людей.
«Каков экземпляр!» — думал он, отвернувшись и прищурив глаза, точно вглядываясь в нечто новое и очень мелкое. Фриц казался ему остроносым злым комаром, столь же маленьким, сколь пронырливым.
— Каков экземпляр! — уже вслух проговорил Карл.