Мешочничество, а попросту сказать — хлебная спекуляция, принимало тогда ужасающие и трудно искоренимые формы. Хлеб закупали и перевозили по ночам. Бывало, выйдешь около полуночи, встанешь у задних ворот мужика, а на дворе кто-то шепчется, или вдруг выезжают какие-то люди в сад. Тут мы их и ловили. По большой дороге в город тянулись в ту пору обозы тоже по ночам, шли пешеходы, которые несли в узлах крупу и муку, меняли там на платье, брюки, которые сбывались потом в селениях втридорога. Спекулянты принимали обличие нищих, и нередко случалось так: остановишь, бывало, в проулке драную фигуру, ухватишься за котомку и сразу нащупаешь в ней подметку сапога или сверток материи. Обычно мы отводили такого в комбед, проверяли его личность, содержимое котомки отправляли в волость, а самого отпускали. Иногда писалось на него донесение местному комбеду. Только после, когда мы провели изъятие личных вещей у некоторых кулаков, мы по-настоящему узнали, какие огромные запасы предметов скоплялись в руках одного лютого спекулянта. А спекулировали многие. Особенно отличались бабы, с меркантильными привычками. Их ничем от этого нельзя было отвадить. Вот какие бывали случаи.
Один раз, укрывшись за мельницей, мимо которой пролегала дорога, мы с Васей заметили двух баб, идущих из города мимо нашего села. Брели они, еле передвигаясь, толстые-претолстые.
— Недостаток продовольствия, — посмеялся я, — а они распухли, ширятся наперекор всему. Не иначе, как водянкой заболели.
Они поравнялись с мельницей, у них никаких нош не было, и тогда Вася шепнул мне:
— Тут не водянкой пахнет, друг, тут секрет бабий.
— Какой это секрет?
— А может быть, она на брюхе сорок метров материи тащит…
Я сразу опешил да и говорю:
— Как же мы к бабьему брюху подступимся? Стыдно…
— Вот они этим и пользуются, — сказал он. — Давай-ка я одну проверю. Эй, тетка! — крикнул Вася последней, которая была старше. — Погоди минутку.
Та остановилась и поглядела на него с удивлением.
— Очень мне интересно, отчего у тебя живот такой справный, когда жиров очевидный недостаток?
— А у нас жир, молодец, натуральный, от нашей способной комплекции, — ответила баба приветливым голосом.
— Комплекция, тетушка, комплекцией, против этого ничего не имею, пользуйся, ежели бог тебя наградил, а только позволь мне к тебе рукой притронуться.
— Прости, пожалуйста, не могу позволить, — отвечает она и пугливо отстраняется. — Я девушка невинная, до меня мужичья рука во весь век не касаема.
— Какая же ты девушка, когда тебе наверняка десятка четыре будет?
— А я девушка старая, обет богу дала.
Вася подумал, подумал и вдруг решил:
— А коли богу обет дала, то и мне коснуться позволительно, бог — человек не ревнивый и всемилостивый.
И при этих словах Вася срывает с нее передник, а под ним висит большой кошель с деньгами, для которого приспособлена добрая мужская штанина.
— Вот, — говорит Вася и бросает кошель на землю, — первый признак твоей невинности.
Баба с визгом опрокинулась на кошель, и мы увидели, что юбок оказалось на ней видимо-невидимо, а ноги толстые от навьюченных кружев. И когда бесстрашный Вася поинтересовался юбками серьезней, то обнаружил, что баба вся оказалась увитой материей, как кокон, так что нам и страшно, и забавно стало. А та, другая, ее компаньонка, помоложе, вдруг пустилась бежать, но Вася, оставив первую бабу на мое попеченье, сразу ту настиг, потому что бежать ей было очень трудно. Он наступил бегущей на оборку сарафана и сорвал его. И тогда баба оказалась в новенькой военной гимнастерке и штанах.