Я стою и держу под уздцы старого мерина. Матерый казак мчится на меня и сразу в двух шагах, властно осаживает ретивую лошадь. Он приподнимается на стременах, изгибается в седле и изловченно достает отца ременной плеткой. Ветхая, в заплатах штанина расползается у меня на глазах, обнажая огненный рубец на ягодице.
— Барин… ваше степенство, — лепечу я, умирая от жалости к отцу, поборовшей мой личный страх, — разве вы не видите, что он по несознательности это? Он темный продукт среды, честное мое слово… Личность забитая и сугубо религиозная.
— Каждый из вас темен, когда идти к ответу, каждый из вас светел, когда грабить чужое. Савчук, — крикнул всадник товарищу, — гони баб наперед, а мужики пускай едут на подводах сзади!
Отец извивался под мордой его лошади. Он ежесекундно приклонялся к земле, стоя на коленях, подметая дорожную пыль и не решаясь подняться.
— Ну, ты! — и всадник брезгливо и ловко перепоясал его плеткой. — Азиятец…
Отец поднялся, молчал и дрожал.
Подъехал офицер. Сзади него гнали толпу баб.
— Шельмы! — выругался казак. — Все они — преступницы, ваше благородие… Всех их пороть надо.
— Они заблуждаются, — сказал офицер. — Я им разъясню…
Офицер властно махнул в их сторону рукой, и казаки начали их сгруживать, тесня конями и размахивая плетками.
Нас погнали гуртом, как баранов вдоль прясла, по пути, по которому гоняют сельские стада. Мы двигались в черной туче пыли, подобно библейским евреям в пустыне. На середине улицы остановился наш печальный табор. Офицер вычитал при полном безмолвии какой-то закон неизвестного нам Церетели, каравший за самовольный захват угодий большой поркой и тюрьмой, в законе что-то значилось еще об Учредительном собрании, которое соберется и «разрешит все крестьянские нужды». Потом он сказал:
— Социалисты прибегают к мести и террору. Другого средства борьбы они не признают. А мы — не можем расправляться с вами такими методами. Мы — люди порядка, у нас крест на шее. И вы — земледельцы, вслед за социалистами право на собственность начали не уважать. Но ведь этого нет ни в одном государстве? Сами знаете, что добро наживается в поте лица. Нельзя уравнять лентяя с трудолюбивым, умного с дураком. Двух листьев одинаковых на дереве не бывает, как двух волн на море. Всех сделать одинаковыми — это вредная утопия. Она ведет только к беспорядкам, к анархии. Не воровать надо сейчас, а жертвовать для родины… Вот вам пример: я был на одном городском собрании. Там женщины в глубоком порыве жертвовали для фронта в победы всем: деньгами, снимали кольца, серьги, ожерелья, даже кресты… золотые кресты…
Мужики молчали. Вдруг вышел наперед Охальников Тимошка, прозванный Цыганом за смуглость лица. Он только что вернулся из тюрьмы. Жил, скитаясь от двора ко двору, как пес, гнул спину на поденщине, кормился как придется, все, что добывал, пропивал, даже старые девки и захудалые вдовы им брезговали. И у всех он был на смеху. Сейчас он был тоже пьян и дурачился.