Околицей шли люди с ведрами, со жбанами, с глубокими деревянными чашками, они возвращались с водочного завода, который давно стал достоянием восставших, пели песни и качались на ходу. На наших глазах у самого моста уронили бочку со спиртом, и он вытек. Люди фуражками черпали его вместе с грязью и пили под неукротимую ругань баб. По небу ползло темно-багровое зарево пожара. Оно разрасталось так быстро, что, наконец, охватило добрую четверть горизонта. Иногда седая завеса дыма застилала его. Лай перепуганных собак отдавался в роще. Мы переехали речку, и перед нами открылся на скате древний парк барона Жомини. В этом парке с таким расчетом были подобраны деревья и так хитро сгруппированы в ряды, что цвел он и беспрестанно менял красоту своего убора с ранней весны до глубокой осени. Уже осина скинула листву, уже кончалась золотая пора веселой березы, зато медь клена опоясывала оранжерею парка огненным кольцом. С бьющимся сердцем я подъехал к каменной стене этого дворянского заповедника, куда не так давно не мог проникнуть ни один из простых смертных. Половина чугунных ворот была сорвана, в каменной стене пробита огромная брешь, через которую проложена была теперь торная дорога прямиком к барскому дому. Парк стенал и был полон всяких звуков. Скрежетали пилы, стучали топоры, скрипели телеги, шептали сосны, лаяли собаки, аукали люди, плакали ребята… Вековые липы и дубы валялись поперек песчаных аллей парка, загораживая путь проезжающим. Вдоль цветника, по клумбам астр и георгин, наезжена была телегами свежая дорога. На ней валялись обрывки штофных обоев: белых — с маргаритками и розоватыми ирисами, темных — с лиловыми хризантемами. Я подбирал лоскутья этих обоев и прятал за пазуху.
— Брось баловство, — приказал отец, — карманы пригодятся.
Подле служб мужики делили жеребьевкой колеса и части барского тарантаса, а также и упряжь, разобрав ее на отдельные ремни и прикидывая вес каждого ремня на ладони.
— Честная беседушка, — сказал отец, — бог вам на помочь, добрые люди. Как посчастливилось?
— Спасибо на добром слове, — ответили те, — как тут может посчастливиться, — малая малость! Уйма охотников до барского добра. А ты откелева будешь?
— Из Поляны.
— Слышали. Пашкова порешили?
— Царство ему небесное, — говорит отец и крестится.
— А Орлова-Давыдова?
— Граф Орлов-Давыдов держится. У него каждая, большая и малая, власть — гость дорогой, днюет у него и ночует, боязно, мужики не решаются на графа Орлова-Давыдова.
— Экие тетери, — ответил белобородый старик с трубкой, — отвага мед пьет и кандалы трет, братец ты мой. Цена теперь барам на грош десяток, а охотников покупать такой товар не выискивается.
— Беспорядок какой, — возмутился отец, обозревая сборище, — закона о барских землях и усадьбах все еще нет, чтобы, стало быть, мужику их передать честным порядком. А когда выйдет закон, глядишь, делить будет уже нечего. Кто посмелее да половчее, больше всех и хапнул. Явный беспорядок.
— Твои бы речи да богу в уши, — ответил белобрысый. — Жди такого закона, держи карман шире, так тебе и расщедрятся. Что схватил, то и твое.
— Торопитесь, покуда там наверху между собой цапаются министры. Многим захочется за барина вступиться…
— А что барин? — подхватила молодая с испитым лицом баба в затертой солдатской шинели, сдирая кожу с седелки. — Барин — трухлявый пень. Я в усадьбе три года жила, в услуженье, в барских покоях. Насмотрелась я, как господа-то живут. Диван мягкий, хлеба вволю, чистота, светлота, руки белые, молодых баб к его удовольствию, сколько, угодно, и забот никаких. А я вот не могла так жить, от дивана к дивану каждодневно шататься. Ушла. И хоть солдаткой стала и муж у меня теперь, калека, на шее, а все-таки не так живу, как они… Честно… Барин, он и сладко ест, и мягонько спит, чего ни захочет — имеет, исподнее, так и то на него лакей надевает, а серьезности в его жизни нету. До седых волос от одной молодой служанки к другой — вот вся его работа. Сдается мне, что простой народ оттого глуп, что думать ему некогда. То дети, то церковь, то работа, то болезни… А если бы досуг у него был, он понял бы не хуже господ, где ему искать счастья и кто его этого счастья лишил. А душа в простом человеке светлая и кровь свежая.
Мы поехали мимо барского дома готической архитектуры, который казался мне сказочным. С верхнего этажа сыпались осколки венецианского стекла. Через зияющую дыру разбитой витрины просовывали пианино. Как плита черного надгробного камня, оно мгновенно перевернулось в воздухе и с жалобным стоном и треском втиснулось в газон. Рослый парень огромным топором с двух ударов разнес в щепы блещущее полированное дерево инструмента, намотал струны на руку и положил их в карман, а осколки пианино бросил бабе в растопыренный подол, раздутый и огромный, как парус.