— Дела-то какие, — вздыхают мужики, — видно, опять Россия запуталась. Пойти, послушать надо, что скажет добрый человек.
Вечером я шел вслед за отцом на собрание в школу. Страшное любопытство разбирало меня: что скажет мужикам Михайла Иваныч. Это был второй случай в моей жизни, когда я видел эсеровского агитатора в деревне. И пока мы идем в школу, я расскажу, как я увидел первого эсера, а потом вернусь к собранию и событиям, с ним связанным.
Насколько мне помнится, февраль не изменил положения крестьянства. Бобыли все так же ходили к кулакам на поденщину. Торговец, мельник и помещик ездили все по тем же дорогам, и перед ними мужики ломали шапки. Разумеется, ждали землю, но Керенский все только «собирался» ее дать. Мужики не вытерпели, и с лета 1917 года запылали помещичьи усадьбы (а в нашей деревне развернулись те события, о которых рассказано в третьей главе). По уездам скакали карательные отряды, секли, пороли, орали, забирали. И мужики притихли. Зато они повыкидали после этого портреты премьер-министра из своих изб. А я видел этот портрет во многих избах. И помню, называли Керенского «презедент», а некоторые почтительно: «наш хозяин» и даже «Лександра Федорыч». «Лександра Федорыч» глядел мутным взором со стены, стриженный под ежика — «вылитый аблакат» столичной закваски. Портреты его, любого размера, во множестве продавались на базарах и лежали на прилавках потребительских обществ. Так вот, после карательных отрядов пошла молва — обманул Керенский, и усиленно заговорили о большевиках. Первого большевика я увидел тотчас же после того, как мужиков побили карательные отряды, и очень удивился, что это был не кто иной, как Андрей Бокарев, работавший в малярном цехе Сормовского завода. Его семья жила в избушке без двора, напротив нас, через дорогу. Первые слова, которые я услышал от него, были такие: «Эсеры — прихвостни буржуазии».
Тогда это выражение восхитило меня беспощадной энергией и образностью. Сами разговоры Бокарева породили на селе много толков, после которых начали выявляться большевистские симпатии то у того, то у другого. (Разговоры же Якова, как я уже говорил, из-за его неудачливости в хозяйстве — никто тогда не принимал всерьез.) А до карательных отрядов все село ходило в «социалистах-революционерах». Всех записал тогда к себе в партию тот первый эсер, о котором я и хочу рассказать. В воскресное утро июня, после обедни, мы собирались на реку. Идем селом и видим: у избы нашего старосты (вплоть до комбедов сохранилось в обиходе это название) грудится народ. На бревне, рядом с мужиками, сидит мужчина, лет под сорок, в летнем пальто из шевиота и в штиблетах. У него было чахоточное лицо сельского учителя. Может быть, это и был учитель, посланный организацией на работу среди крестьян, кто его знает. Во всяком случае чувствовалось, что он знал деревню и ее настроения и с мужиками сразу разговорился, умело направляя речи их и мысли в желательное ему русло. Еще до своего выступления он уже старался вбить в мужиков убеждения, что «у каждого сословия своя партия», что «у рабочих своя», а «у крестьян своя», что крестьянину нужна землица и необходимость продать хлеб повыгоднее, а «рабочему на землю наплевать», что тут-то и заключено разноречие между ними, оно и обусловливает «разную политику», хотя «рабочие да крестьяне — одинаковые труженики». Помню также, что прочие партии он не ругал и тем выиграл в глазах мужиков, которые прямолинейной агитации не очень доверяли. Эту осторожность я объясняю теперь тактом и профессиональным нюхом «аратыря», который, надо думать, прекрасно был осведомлен, что наши места выделяли всегда большой процент отходников, которые вбирали в себя «рабочие настроения». Его внимательно слушали все от мала до велика. Оратор до мелочей все продумал, и он, например, так и не открыл собрания, а начал сперва обходным разговором и втянул в него всех естественно и незаметно. Затем он зачитал пункты программы «краевой крестьянской партии». На лету перекладывал суконные выражения брошюры на общедоступный язык.
— Стало быть, леса, поля, луга — все ваше, все народное. Как вы на это смотрите?
— Чего еще желать лучше, — говорили мужики.
— Во главе государства президент, наша выбранная голова. И ежели он нам не понравится, то по программе можно его тотчас же по шапке долой.
— Недурно, — отвечали рядом, — как нашего старосту, к примеру.
— Именно, как старосту… Всеобщее обязательное образование.
— Какая же это, добрый человек, свобода, коли «обязательное»? Надо тебе аль не надо это образование, а глаза порть, — закричали несколько баб.