Каждый день звонили в набат. Бывало, только сядешь за ужин, придя с собрания, забомкает вдруг караульный колокол.
Выбегаешь на улицу:
— В чем дело?
— Видно, сходка.
— Да ведь она только что была…
— Кому-нибудь продолжить захотелось.
Сходку собирал всякий, кому заблагорассудится: бедняки, требующие справедливости; кулаки, удумавшие новые приемы нажима на батраков; церковный сторож, которому понадобилась вдруг санкция сходки, чтобы перевезти церковные дрова с одного места на другое; поп, который остался недоволен урезкой церковных земель… Народ не сходил с лужка подле пожарного сарая сутками. И если в течение целого дня никто село не тревожил, к вечеру настраиваешься — вот-вот зазвонит колокол.
О том, что делалось за пределами своей околицы, точно никто не знал, а жажда знать была у всех исключительная. Поэтому каждый факт перелицовывался, переходя из уст в уста, любая фраза приобретала особую расцветку в зависимости от того, кто ее передавал, каждый слух обволакивался фантастическими домыслами. Газеты, если приходили из волости, то разбирались немедленно и пропадали. Все грамотеи наши были в это время в городах, на заводах, в армии. Единственным местом всяких информации была канцелярия волсовета, куда ездил наш председатель сельсовета Иван Кузьмич, и то — не каждый день… Да и в самой волости знали не так много. Поэтому, чего только ни сочиняли в ту пору, чего только ни говорили. Если бы записать, получилась бы любопытнейшая книга о крестьянских домыслах первого года пролетарской революции. Утром встанешь и узнаешь: что-де советская власть только в наших краях, а везде живут под властью Учредительного собрания, столица которого — Самара; к обеду новая спеет новость: русские и чехи — теперь один народ, а вечером серьезно говорят о том, что царь едет в Москву, где еще остались большевики и где «опять будет все по-старому». Яков называл все это «бабьими сказками» и утверждал, что в городах и прочих местах давно вся власть пролетарская, что наши места «самые стервозные», что придет время — «мы устроим земельный передел по-своему». Эти слова ему припомнили потом…
Заседание первого пленума первого волисполкома пришлось на пасху. Над столом Бокарева — председателя и докладчика — распростерся плакат:
Тогда доклады делались только на одну, зато универсальную тему: «О текущем моменте». Тема эта вбирала в себя все тревоги мира: как нам дальше жить и как работать и что творится на белом свете вокруг нас и на всей встревоженной планете. Сошелся весь коренной актив волости. Бокарев скупо и беспощадно разрисовал катастрофическую и жуткую обстановку момента. Семян у бедноты — ни зерна, лошадей мало и те — одры. Кулаки весь хлеб попрятали, сопротивляются попыткам учесть их хлеб. Грозно шествует по волости голод. Беднота, решительно вся, питается лебедой, мелкой соломой, осиновой корой и редкие — жмыхом. Дети распухают и гибнут. Ко всему тому — нет соли. Появилась цинга, о которой дотоле никто и не слыхивал. Разрасталось среди населения легальное дезертирство. По деревням объявились специалисты по порче ног, рук, ушей. Прожигают барабанные перепонки призывникам, растирают селитрой и мышьяком тела, устраивают искусственные опухоли. Медоточивые церковники плодили самые злые слухи. Подле окрестных ручьев вырастали часовенки, куда ходили избавляться от хвори и «исцелялись» каждый день. Сыпняк косил людей беспощадно. Враги всех мастей поворачивали стихийное ожесточение крестьян против помещиков и на объекты всенародные: поджигались склады, леса, общественные здания, разрушались мосты, мельницы. Чека, та объявила приказ по борьбе с пожарами, она то и дело посылала отряды в уезды. Но на местах комиссии по борьбе с пожарами абсолютно бездействовали: не было ни пожарных насосов, ни инвентаря, ни конской упряжи. Революция в деревне только что вступала в полосу своего разгара. Явно обозначалась размежевка классовых сил внутри самого крестьянства.