В деревне в ту пору еще властвовали буржуазные комитеты и даже царские старшины. Первым председателем волисполкома был у нас Бокарев. Тяжело ему пришлось. Денег в кассе — ни копейки. Исполком взял на нужды контрибуцию с местной буржуазии. Все ее разновидности: бакалейщики, скототорговцы, мельники, богатые попы раскошелились, но сейчас же встали на дыбы.
Попы с амвона усугубили очередные проклятия по адресу «коммунии». Только и слышно было: «Православную веру губят, продают Россию внешнему врагу, немецкие агенты». Разбрасывались в изобилии «Письма богородицы». В них пророчески возвещалось о ближайшем конце всех коммунистов и даже всех тех, кто им сочувствовал. Эсеры состряпали свой документ «Золотую грамоту». Ее читали и в избах, и в поле, и на собраниях. В ней категорически объявлялось, что следует ожидать от большевиков «невыносимого чрезвычайного налога» на всех крестьян без исключения, что нужно немедленно объединиться в борьбе за Учредительное собрание.
Корниловский офицер, избегший участи графа Пашкова, нашпигованный «Уфимским правительством», озлобленный налогами мельник Хренов, слабоумный благочинный Исидор были зачинщиками волостного мятежа. Они объявили через приспешников, чтобы со всех деревень и непременно вооруженными явились их верные люди в положенное время в волость. Была пасха, солнечный день, народ гулял. Возбужденная полупьяная толпа запрудила сельскую площадь подле пятиглавого собора и волсовета, где шел пленум.
Благочинный Исидор произнес проповедь. Он напугал мужиков мучениями ада. Сотни тысяч обнищавших и обездоленных земледельцев выйдут, говорил он, с коробками спичек и с пузырьками керосина и произведут всероссийскую иллюминацию, не щадя ни домов, ни лесов, ни посевов. И тогда темным грабителям легче будет делить голую землю. Все бедствия он объяснял забвением устоев прежней жизни.
Разноликое полчище богомольцев с хоругвями и иконами опоясало собою здание волисполкома. А пленум был в разгаре. Вырабатывался проект о справедливом распределении помещичьей земли между крестьянами, вырабатывались меры по борьбе с голодом в деревне, в присутствии самих голодающих, заполнивших зал.
Вошла учительница Крутикова.
— Нас осадила толпа, — сказала она. — И мы едва ли сможем отсюда выйти живыми, товарищи.
— Пулемет работает? — спросил Бокарев.
— Работает.
— И патроны есть?
— Патронов мало.
— Идите и скажите, чтобы разошлись по домам. Нам некогда отрываться, нам надо покончить немедленно с вопросом обеспечения голодающих. Вон их сколько в зале. Сам Ильич сказал, только кажется, что это — борьба за хлеб, это — борьба за социализм.
Крутикова вышла на крыльцо. К ней подошел корниловский офицер.
— Кто вы такая?
— Крутикова.
— Вы — власть?
— Я учительница. Член исполкома.
— Большевичка?
— Нет. Беспартийная.
— Вы Советы признаете?
— А вы разве не признаете?
— Я сейчас выведу вас к толпе. Она вам скажет свое решающее слово.
Офицер толкнул учительницу в толпу, и ее подмяли под ноги.
Бокарев был тертый калач. Он дрался в пятом году на сормовских баррикадах, был на политической каторге, потом на германской войне, участвовал в подавлениях буржуазных мятежей — страшной обстановки для него не существовало. И этого волнения он не принимал всерьез. Притом же он с головой ушел в разбор жалоб просителей.
Ему доложили о гибели Крутиковой.
— В таком случае дайте залп холостыми из пулемета, — сказал он красногвардейцам. — Все мигом разбегутся, уверяю вас…
Красногвардейцы тут же вернулись и заявили:
— Представьте себе: стоят впереди всех бабы и дети. Груди выпятили: «Стреляйте, а все равно не разойдемся, пока комиссар по продовольствию не выйдет к нам». А все руководители мятежа стоят сзади.
Бокарев приказал выйти комиссару по продовольствию.
— Установки ясны?
— Не совсем.
— Сейчас у нас беспощадная борьба с хаосом и дезорганизацией. Надо успокоить буянов хотя бы обещаниями.
— Теперь ясно.
Комиссар только что вышел, как поднялся ужасающий гвалт. Кричат, что все подыхают, что хлеб из волости тайно вывозят на сторону, что «терпенья больше не хватает». Так кричали и в самом деле голодающие, их натравливали сытые сзади. Ничего больше нельзя было расслышать или толком понять. Комиссар сошел с лестницы и приблизился к первому ряду. Первый ряд отхлынул в испуге. Кто-то крикнул: